ArticlePDF Available

ОДИННАДЦАТЬ ВОПРОСОВ И ОТВЕТОВ ПО ПОВОДУ БЕЛОРУССКОЙ «ТРАСЯНКИ» *

Authors:

Abstract

(English one beneath) Эта статья является итогом исследовательского проекта по белорусско-русской смешанной речи (БРСР), которую обычно уничижительно называют «трасянкой». БРСР практикуют как субвариант миллионы людей в Беларуси, как правило, в дополнение к русскому. Результаты проекта будут представлены в формате вопросов и ответов. Речь идет об 11 вопросах, которые широко обсуждались в течение последних двух десятилетий: 1. Когда возникла БРСР / трасянка? 2. Как появилась БРСР / трасянка и как происходит процесс ее усвоения? 3. Является ли БРСР / тра- сянка формой речи необразованных? 4. Есть ли у БРСР / трасянки что-либо общее с пиджинами, креольскими языками или другими «смешанными языками»? 5. Явля- ется ли БРСР / трасянка примером переключения кодов (code switching), смешения кодов (code mixing) или смешанного кода (fused lect)? 6. Есть ли у БРСР / трасянки узус или узуальная норма? 7. Можно ли отличить БРСР / трасянку на белорусской основе от БРСР / трасянки на русской основе? 8. Является ли БРСР / трасянка белорусским или русским «диалектом»? 9. Можно ли описывать БРСР / трасянку через классические концепты «диглоссия» и «билингвизм»? 10. Является ли БРСР / трасянка временным явлением в языковом сдвиге от белорусского языка к русскому? 11. Какую роль может играть трасянка / БРСР в поддержке или возрождении белорусского языка? This paper is a conclusion to a research project on Belarusian-Russian Mixed Speech (BRMS), which is commonly referred to disrespectfully as “Trasyanka”. BRMS is practised as a subvariety by millions of people in Belarus, usually in addition to Russian. The findings of the project will be presented in a question and answer format. At issue are 11 questions, which have been widely discussed during the last two decades: 1. When did BRMS / Trasyanka come into existence? 2. How did BRMS / Trasyanka arise and how is it acquired? 3. Is BRMS / Trasyanka a form of speech of the uneducated? 4. Does BRMS / Trasyanka have anything in common with pidgin or creole languages or other “mixed languages”? 5. Is BRMS / Trasyanka an instance of code switching, of code mixing or a mixed (“fused”) lect? 6. Does BRMS / Trasyanka have a usus or usage norm? 7. Is it possible to distinguish a Belarusian-based BRMS / Trasyanka from a Russian-based one? 8. Is Trasyanka a “dialect” of Belarusian or Russian? 9. Can we apprehend BRMS / Trasyanka with old concepts like “diglossia” and “bilingualism”? 10. Is BRMS / Trasyanka a transient epiphenomenon in the language shift from Belarusian to Russian? 11. What role does BRMS / Trasyanka play for the maintenance or revitalisation of Belarusian?
ГЕРД ХЕНТШЕЛЬ
ОДИННАДЦАТЬ ВОПРОСОВ И ОТВЕТОВ
ПО ПОВОДУ БЕЛОРУССКОЙ «ТРАСЯНКИ»*
Введение
Статья является итогом исследовательского проекта, посвященного бе-
лорусско-русской смешанной речи (БРСР)1, которую обычно пренебрежи-
тельно называют «трасянкой» — словом, первоначально означавшим сено,
смешанное с соломой, т. е. низкокачественный корм для скота2. БРСР ис-
пользуют как субвариант миллионы людей в Беларуси, как правило, в до-
полнение к русскому языку; см. [Хентшель, Киттель 2011]. Статья не явля-
* Первоначальный вариант статьи опубликован по-английски в «Russian Lin-
guistics» 41/1, 2017 г. Перевод выполнен Антоном Соминым, русская версия со-
держит некоторые изменения по сравнению с английской.
1 Проект, который был осуществлен в Университете Ольденбурга (Германия),
назывался “Die Trasjanka in Weißrussland eine ‘Mischvarietät’ als Produkt des
weißrussisch-russischen Sprachkontakts: Sprachliche Strukturierung, soziologische Iden-
tifikationsmechanismen und Sozioökonomie der Sprache” (Трасянка в Беларуси
«смешанный идиом» как результат белорусско-русского языкового контакта: язы-
ковая структура, механизмы социологической идентификации и социоэкономиче-
ские аспекты языка) и был любезно поддержан фондом «Фольксваген» (Volkswa-
gen Stiftung) в рамках их программы “Einheit in der Vielfalt? Grundlagen und
Voraussetzungen eines erweiterten Europas” (Единство в различии? Основания и
предпосылки для расширения Европы). Руководителями проекта были автор на-
стоящей статьи и социолог Бернард Киттель (тогда Ольденбург, сейчас Вена). Этот
проект не мог бы быть осуществлен без поддержки кафедры истории белорусского
языка и Центра социологических и политических исследований Белорусского го-
сударственного университета в Минске. Я очень благодарен многим минским кол-
легам, особенно Давиду Ротману и Сергею Запрудскому.
2 Этот термин предполагает, что трасянкаэто речь простых, грубых и необ-
разованных крестьян, которые волею судьбы оказались в городах. При таком отно-
шении этот термин является средством стигматизации белорусско-русской речи,
ср. в [Brüggemann 2014: 162—163] обсуждение концепции трасянки как коллек-
тивного психического заболевания, предложенной Зеноном Познякомбывшим
лидером национально ориентированной оппозиции президенту А. Лукашенко.
Р
усский язык в научном освещении. 1 (33). 2017. С. 209—250.
Герд Хентшель 210
ется детальным анализом корпуса текстов, собранного в рамках проекта.
Основной моей целью было суммировать идеи и наблюдения, изложенные
в ряде уже опубликованных работ по итогам отдельных полномасштабных
исследований, на которые я буду ссылаться ниже. При этом там, где это
было сочтено целесообразным, я также добавил результаты новых исследо-
ваний. Итоги проекта будут представлены в формате вопросов и ответов3.
Небольшое замечание о терминах: я разделяю скепсис белорусских
коллег (ср., например, мнение Н. Б. Мечковской в работе [Mečkovskaja 2014])
по отношению к тому, может ли в научных работах использоваться термин
с негативными коннотациями, такой как «трасянка», — хотя подобная прак-
тика зародилась как раз в Беларуси. В публикациях в рамках нашего проекта
мы уже долгое время пользуемся термином «белорусско-русская смешанная
речь» (БРСР). Здесь я сознательно буду использовать оба термина: по от-
ношению к нашим результатам я буду употреблять термин БРСР, тогда как
термин «трасянка» я буду, подразумевая цитирование, использовать при
ссылках на исследования других ученых, в работах которых существует
соответствующая терминологическая практика. Для корпусного анализа в
рамках нашего проекта, т. е. по отношению к собственно языковому мате-
риалу, термин БРСР был строго определен: он использовался только для тех
высказываний в корпусе, которые содержали (на более глубоких, чем фо-
нетика и фонология, уровнях) как белорусские, так и русские и/или гибрид-
ные элементы (словоформы или даже морфемы) или абстрактные структуры
(например, морфосинтаксические связи вроде управления и согласования
[Hentschel 2008а]). Характеристики «белорусский, русский или гибридный»
присваивались с лингвистической точки зрения и не обязательно коррели-
руют с определениями, данными конкретными носителями. Выбор суще-
ствительного в наименовании «белорусско-русская смешанная речь» мо-
тивирован тем, что объектом эмпирического исследования, конкретных
анализов являлась именно смешанная речь. Одним из центральных вопросов
нашего исследования было определение того, в какой степени такое смеше-
ние в процессе речи можно считать регулярным и, следовательно, имеющим
в качестве основы некую «гибридную» системубелорусско-русский
смешанный идиом» — БРСИ), а в какой степени это является спонтанным
смешением элементов двух систем (белорусского и русского языков), ко-
торые были усвоены говорящими (по крайней мере в некоторой степени).
3 Более ранняя, наполовину меньшая версия этих наблюдений была представ-
лена под названием «Белорусско-русская смешанная речь (“трасянка”): восемь во-
просов и ответов» на международном конгрессе (IX Супруновские чтения, Минск,
17—18 сентября 2014 года) и впоследствии опубликована в сборнике по итогам
конференции [Хентшель 2015]. Обсуждение восьми вопросов, представленных в
докладе, было расширено и дополнено, были добавлены три новых вопроса; поря-
док вопросов также изменился. Так как ответы на вопросы предполагаются исчер-
пывающими, в некоторых случаях неизбежны повторы небольших фрагментов от-
ветов на другие вопросы.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 211
1. Когда возникла БРСР / трасянка?
Этот вопрос в большей степени теоретический, нежели эмпирический:
вернее сказать, что речь идет о вопросе определения. Если учитывать все
когда-либо зафиксированные случаи смешения белорусских и русских вы-
ражений и конструкций, можно согласиться с Н. Б. Мечковской ([Мячкоў-
ская 2013; Mečkovskaja 2014]) и отнести появление трасянки к концу
XVIII века, если не раньше. Однако ранние фиксации (до XX века) явля-
ются скорее примерами простой интерференции, т. е. спонтанного смеше-
ния. Первый белорусский письменный язык, который использовался в том
числе в качестве официального языка4 Великого княжества Литовского до
полонизации значительной части национальных элит, в течение XVII сто-
летия был замещен в этой функции польским языком и в конечном счете
вымер5. В конце XVIII столетия вся территория Беларуси, где польский
язык доминировал в области культуры и литературы вплоть до второй по-
ловины XIX века, отошла к Российской империи. Следствием этого стало
спонтанное смешение языков, проявлявшееся в виде вплетения русских слов
или, возможно, целых выражений в белорусскую речь, в первую очередь в
виде так называемого переключения кодов по типу инсерции (insertional
code switching, т. е. вставки элементов одного языка в морфосинтаксиче-
скую рамку другого). Взаимодействуя с коренными россиянами (велико-
россами), которые зачастую являлись представителями имперской власти,
местные жители стремились лингвистически подстроиться под своих собе-
седниковновых правителей на белорусской земле. Мы, однако, не мо-
жем сказать, в какой степени это было бессознательной аккомодацией
(спонтанного, коммуникативно-зависимого типа), а в какойосознанной
имитацией6. Те белорусы, кто учился в России (весьма незначительная
часть общества), в частности, учившиеся в Санкт-Петербурге, определенно
демонстрировали более или менее стабильную интерференцию с белорус-
ским субстратом, похожую на русский язык сегодняшней Беларусибе-
лорусский «нациолект» русского языка (ср. [Норман 2008]).
Ситуация двуязычия, подобная белорусской, становится интересной с
точки зрения социолингвистики тогда, когда большее число носителей
4 Здесь не следует забывать и об украинском вкладе в так называемый «виль-
нюсский язык делопроизводства». Язык делопроизводства Великого княжества
Литовского никогда не был кодифицирован, однако его узус (нормы употребления)
все же сложился, хотя и с учетом региональных особенностей (ср. [Stang 1935]).
5 «Проста мова» в значении, предложенном в [Успенский 1994: 64—70], то есть
часть первого письменного белорусского языка, которая использовалась за преде-
лами сферы делопроизводства, действительно характеризовалась конвенционали-
зированным смешением (в том числе с церковнославянскими элементами), была
вытеснена в XVIII веке польским языком как языком образованных сословий.
6 По поводу различия см. [Trudgill 1986: 1—15].
Герд Хентшель 212
первого языка (даже если под этим подразумеваются местные диалекты)
начинает регулярно, если не ежедневно, сталкиваться со вторым языком, и
при этом из-за политического или социального доминирования последнего
стремится перейти на этот язык. В случае с генетически близкими и струк-
турно очень похожими языками коммуникация значительно упрощается
даже при частичном сближении с заимствующим языком, особенно в об-
ласти лексики. И только в ситуации массовых и интенсивных контактов
возникают предпосылки для того, чтобы «лингвистические мигранты» на-
чали использовать смешанную речь — «интеръязык» (недоусвоенный це-
левой язык) в понимании Л. Селинкера [Selinker 1972] — не только с носи-
телями второго языка, но и друг с другом. В конечном итоге эта смешан-
ная речь начинает использоваться в общении с детьми: она находится
ближе к целевому языку, которым старшее поколение (по крайней мере,
поначалу) овладело не до конца, чем их «старый» язык, который оценива-
ется как помеха на пути к профессиональному и социальному продвижению
детей. Другой вопроснасколько при этом родители осознавали «недо-
четы» своей речи в сравнении с нормой целевогорусскогоязыка
(см. Вопрос 8).
В свою очередь, именно передача смешанной речи детям является не-
обходимым условием для стабилизации или конвенционализации смеше-
ния и, соответственно, развития БРСИ из первоначально исключительно
спонтанной БРСР. Но, конечно, спонтанное смешение языков-доноров все-
гда после хоть частичной стабилизации смешанного идиома может вме-
шаться в этот процесс, если языкикак белорусский или особенно рус-
ский в Беларусидлительное время существуют в определенной комму-
никативной среде. В Беларуси необходимые социальные предпосылки для
развития БРСИ появились лишь в связи с активной индустриализацией и
урбанизацией, вызванными значительными разрушениями и миллионными
человеческими потерями во Второй мировой войне и связанным с этим
массовым стремлением нового белорусского городского населения (пре-
имущественно белорусских сельских мигрантов) перейти на русский язык.
С. Запрудский [Zaprudski 2007] и А. Тараненко [Taranenko 2007] описыва-
ют эту взаимосвязь для трасянки и украинского суржика соответственно.
Вполне возможно, что на востоке Беларуси, т. е. в Советской Белоруссии
периода между двумя мировыми войнами, подобное развитие частично на-
чалось даже раньше (см. [Klimaŭ 2014]).
В любом случае, сегодняшняя трасянка не является следствием соци-
альной преемственности или какой-либо межпоколенческой передачи
смешения белорусского и русского языков до XX века. Строго говоря, она
не восходит и к традиции старых «гибридных форм» Юго-Западной Руси,
как полагает Д. Штерн [Stern 2013: 179], но является одним из многих про-
явлений койнеизации автохтонных вариантов (территориальных диалек-
тов) и доминирующего литературного языка. Подобное наблюдалось и во
многих европейских странах в условиях индустриализации и урбанизации
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 213
и последующей миграции из сельской местности в города. Единственным
отличием было то, что в Беларуси на протяжении почти всего XX века доми-
нирующим литературным языком был русский (с определенными ограни-
чениями в 1920-х годах). Иными словами, функцию языкакрыши» (со-
гласно определению в [Kloss 1977]) выполнял не структурно близкий лите-
ратурный белорусский язык, который был доступен с 1920-х годов,
а фактически иностранный, хоть в определенной мере понятный язык-
«крыша» — русский. При этом широкое распространение и утверждение в
обществе литературного белорусского языка не поддерживалось ни советской
властью (начиная с 1930-х годов), ни постсоветскими политиками (за ис-
ключением начала 1990-х). Если рассматривать происхождение БРСР /
БРСИ, то литературный белорусский язык играет скорее роль адстрата ме-
жду белорусским диалектным субстратом и доминирующим русским су-
перстратомроль, основанную на его сохраняющейся представленности
в школах, обычно в качестве школьного предмета и значительно реже в
качестве языка обучения (последнее имело место в первую очередь в сель-
ской местности), а также на использовании в некоторых СМИ.
2. Как появилась БРСР / трасянка
и как происходит процесс ее усвоения?
Широко распространено мнение, что трасянкаэто не до конца усво-
енный русский язык (см. работы И. Лисковец [Лисковец 2006; Liskovets
2009]), характерный для белорусов, переселившихся из села в город и от-
казавшихсядобровольно или вынужденноот собственного, основан-
ного на диалекте, белорусского идиома, который, в свою очередь, оказал
сильное влияние на их городскую речь. Отметим, что ответ на вопрос о
том, в какой степени их сельский белорусский идиом был уже подвержен
русскому влиянию, не входит в задачи этой статьи. Давно имеются свиде-
тельства сильного влияния русского языка на белорусский в восточной
части Беларуси в период между двумя мировыми войнами: это было отме-
чено еще в конце 1920-х годов белорусским лингвистом Иосифом Волк-
Левановичем7. С другой стороны, и сегодня белорусские диалекты описы-
ваются как в определенной степени жизнеспособные [Курцова 2005]. Как
бы то ни было, хорошо известно, что сейчас лишь немногим более четвер-
ти белорусского населения живет в сельской местности, и есть данные, что
даже в маленьких городах русский язык вытесняет все другие идиомы
[Хентшель и др. 2016]. Послевоенные переселенцы из сельской местности
7 Я благодарен Н. Б. Мечковской, обратившей мое внимание на этого автора.
И. Волк-Леванович был арестован в 30-е годы и умер в одном из лагерей ГУЛАГа
в 1943 году. Его работы были практически неизвестны в Советском Союзе;
см. [Германовіч 2006: 120—129].
Герд Хентшель 214
были вынуждены стараться говорить на структурно близком к их идиомам
русском языке так, как умели, используя в том числе свои школьные зна-
ния. Таким образом, справедливо высказанное ранее утверждение, что для
первого поколения сельских мигрантов трасянка была приближением к
русскому, иными словами — «праформой» современной трасянки. В из-
вестной мере это поколение не получило трасянку из своего окружения, а
создавало ее в интерактивном режиме, поначалу общаясь с русскоязычны-
ми из других республик СССР, а впоследствиии используя ее в разго-
ворах между собой (т. е. не только с носителями русского языка) и, как уже
отмечалось, со своими детьми. Почти половина опрошенных нами респон-
дентов (особенно из маленьких и средних городов) указывали трасянку как
первичный код своей социализации в детстве [Хентшель, Киттель 2011].
Это значит, что за последние десятилетия значительное число, если не
большинство, белорусских детей в качестве первого языка усвоило трасян-
ку, получив ее естественным путем от своих родителей и от других людей
в своем повседневном общении. Иначе говоря, они росли не билингвами, а
монолингваминосителями смешанного кода с высокой степенью так
называемого свободного варьирования между «этимологически» белорус-
скими и русскими элементами.
Усвоение же белорусского и русского языков, то есть белорусско-
русский билингвизм, приходит позже. Зачастую уже только в школе у де-
тей целенаправленно развивают способность подавлять элементы того ко-
да, который нежелателен в данной коммуникативной ситуации, и тем са-
мым учат их различать белорусский и русский языки. Таким образом,
формирование белорусско-русского двуязычия у таких детей и молодых
людей являет собой развитие фильтров, которые в каждой конкретной ком-
муникативной ситуации должны подавлять неподходящие языковые вы-
ражения и конструкции. Известно, что наименее успешно это удается в
произношении, то есть в области фонетики и фонологии [Hentschel, Zeller
2014]. И с учетом того, что русский язык значительно шире, чем белорус-
ский, распространен в белорусских школах, а также, как правило, домини-
рует за пределами семейного и приятельского круга, и не в последнюю
очередь в СМИ, в среднем русским языком овладевают лучше, чем бело-
русским8. Исследование, которое было проведено в рамках проекта в 2008
8 Для белорусских лингвистов описанная здесь ситуация представляется заме-
чательной возможностью. Как отмечает Я. Матрас [Matras 2009], до сих пор би-
лингвальное усвоение языков систематически и эмпирически изучалось лишь на
материале детей, живущих в условиях западных городов, где вовлеченные в про-
цесс коды достаточно четко разграничены. Беларусь дает потрясающую возмож-
ность описать усвоение языка в (раннем) детстве в ситуации, где множество детей
встречаются с двумя кодами в смешанной и в высокой степени вариативной фор-
ме, т. е., в принципе, как с единственным кодом, из которого позже возникает их
двуязычие. Тот факт, что это обычно происходит асимметрично и не в пользу бе-
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 215
году, выявило, что из 1230 респондентов белорусской национальности для
более чем 80% белорусский язык глубоко вторичен: 49% говорят на нем лишь
изредка, а 32% не говорят никогда (подробнее см. [Хентшель, Киттель 2011]).
При этом многие белорусы очевидным образом избегают белорусского
языка из опасения «скатиться» в непрестижную трасянку (см. ниже)9.
3. Является ли БРСР / трасянка
формой речи малообразованных людей?
Трасянка часто описывается как речь людей, не способных говорить на
«чистом» белорусском или русском языке. Это представление в значитель-
ной степени повлияло на стигматизацию смешанной речи в Беларуси10.
Н. Мечковская [Мячкоўская 2007; Mečkovskaja 2014] и И. Лисковец [Lis-
kovets 2009] даже определяют термин «трасянка» как смешанную речь людей,
лорусского языка, обусловлен социально. В частных случаях, безусловно, возмож-
но развитие как сбалансированного билингвизма, так и асимметрии в пользу бело-
русского языка.
9 Новый репрезентативный опрос, проведенный осенью 2013 года на террито-
рии всей страны, показал, среди прочего, следующие результаты: почти 100% из
1000 опрошенных в возрасте от 17 до 32 лет сообщили, что свободно говорят и
пишут по-русски, но даже половина из них не могла сказать то же самое о бело-
русском языке. Лишь немногим более трети молодых людей заявили, что могут
свободно говорить по-белорусски [Хентшель и др. 2016]. Кроме того, учитывая тот
факт, что около 90% респондентов всегда говорят по-русски и только 5% регуляр-
но используют белорусский язык, можно утверждать, что значительное большин-
ство молодых белорусов неспособны порождать более длинные фрагменты дис-
курса на литературном белорусском языке.
10 Отметим, что Н. Мечковская [Мячкоўская 2013: 63] утверждает, что среди
белорусских лингвистов нет никого, кто имел бы отрицательное отношение к тра-
сянке. Однако она сама описывает трасянку как «тупик гибридного говорения» и
забывает или не обращает внимания на однозначно негативные высказывания кол-
лег по отношению к этому идиому. Так, по мнению Г. Цыхуна, «культивирование
трасянки как бы парализует языковую деятельность индивидуума», Л. Семешко
видит в трасянке «разрушение обеих языковых систем», Б. Плотников пишет, что
«речь на трасянке и непривлекательна, и некрасива даже с точки зрения ее звуча-
ния», А. Михневич считает, что «трасянкаэто вредный результат плохого вла-
дения своим, родным языком и другими», а С. Прохорова приходит к выводу, что
«трасянкачудовищная смесь языковне только показатель низкого культур-
ного уровня страныэто система формирования акультурных личностей с сумя-
тицей в душах и головах». Эти и многие другие негативные высказывания в адрес
трасянки приводит С. Запрудский [Запрудскі 2009; Zaprudski 2014]. Конечно, он
также обращается и к полемике вокруг трасянки со стороны нелингвистов: «Полу-
языктрасянка” — главная причина ограниченного культурного уровня» (З. Поз-
няк); ср. также сноску 2.
Герд Хентшель 216
не способных общаться на приемлемом уровне на хотя бы одном из язы-
ков-доноров11. Г. Хентшель [Hentschel 2014b: 13—14; Хентшель 2016: 3—4]
критиковал подобный подход в основном по двум причинам. Во-первых,
такое описание тавтологично. Жители Беларуси, не владеющие на прием-
лемом уровне хотя бы русским языком, безусловно, принадлежат к числу
малообразованных. Значит, те части белорусского населения, для которых
верны определения «малообразованные» и «не способные говорить на
приемлемом уровне по-русски (и/или по-белорусски)», фактически совпа-
дают. Соответственно, утверждение, что трасянка является речью малооб-
разованных, не несет в себе никакой аналитической ценности. Это утвер-
ждение верно, но только по отношению к малообразованным, и, таким об-
разом, является тривиальным, так как недостаток образования сам по себе
в скрытом виде является фрагментом рестриктивного определения.
Во-вторых, ограничение круга носителей БРСР подобным определени-
ем скрывает реальный масштаб ее распространения в белорусском сооб-
ществе. На данный момент нет никаких оснований предполагать наличие
принципиальных структурных различий между БРСР малообразованных и
БРСР (более) образованных, за исключением того факта, что частотность
русских элементов в БРСР последних может быть несколько выше в связи
с постоянным воздействием на них русской речи ([Hentschel, Zeller 2012;
2014]). И, конечно, в речи малообразованных людей всегда есть какие-
либо особенности и «недостатки», а образованные люди могут предпочи-
тать избегать использования «низкого варианта» по идеологическим сооб-
ражениям, особенно если он в значительной мере стигматизирован, как
трасянка в Беларуси.
Социологические исследования, проведенные в рамках Ольденбургского
проекта, показывают, что в общественной жизни большинство респонден-
тов использует русский язык, тогда как в быту преобладает БРСРи в
целом такое распределение характерно для говорящих всех уровней обра-
зования [Хентшель, Киттель 2011]. Лишь люди с высшим образованием
значительно реже упоминают БРСР как часть своего языкового спектра
[Там же]. Анализ корпуса семейного общения подтверждает широкое рас-
пространение параллельного использования русского языка и БРСР от-
дельными носителями [Hentschel, Zeller 2012]: в общении в кругу семьи в
речи большинства говорящих встречались высказывания (в том числе
длинные), которые могут быть однозначно классифицированы как БРСР.
Однако в других случаях те же носители однозначно используют русский
язык, даже если в их речи слышно белорусское влияние (в частности в их
произношении). Есть и некоторые другие черты, которые Б. Норман опи-
сывает как характерные для «белорусского нациолекта» [Норман 2008].
11 В некоторых своих публикациях Н. Мечковская [Мечковская 1994: 315]
вскользь упоминает «трасянку для образованных», однако не приводит никаких
подробностей.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 217
Анализ различных интервью продолжительностью около часа [Hentschel
et al. 2014] показывает то же самое. Русскоязычные фрагменты, которые
особенно характерны для начала интервью, сменяются фрагментами явно
смешанной речи. Из этого следует, во-первых, то, что трасянку можно
встретить в речи говорящих с любым уровнем образования, хотя белорусы
с высшим образованием, очевидно, используют ее реже; то же верно и для
младших поколений [Хентшель и др. 2016]. А во-вторых, языковой ланд-
шафт Беларуси в значительной степени характеризуется отношением диг-
лоссии между русским языком и трасянкой (см. подробнее ниже)12. За ис-
ключением первого поколения носителей современной трасянки (и вопре-
ки мнению Д. Штерна [Stern 2013]), трасянку значительной части
говорящих нельзя рассматривать как попытку говорить по-русски, так как
при желании или в случае необходимости многие, если не большинство
носителей БРСР, могут говорить на хорошем, а то и очень хорошем рус-
ском языке (под которым мы здесь понимаем белорусский нациолект рус-
ского языка).
4. Есть ли у БРСР / трасянки что-либо общее с пиджинами,
креольскими или другими «смешанными языками»?
С точки зрения структурных характеристик, однозначный ответнет.
В научный дискурс этот вопрос ввел Геннадий Цыхун ([Цыхун 1998;
Cychun 1999]), назвавший трасянку белорусским вариантом креольского
языка. Как правило, креолизация является следующей стадией после пид-
жинизации контактировавших друг с другом языков в определенных соци-
альных условиях. Однако в БРСР нет абсолютно никакого редуцирования
флективной морфологии, характерного для пиджинов (ср. еще в [Лисковец
2003]): в ней сохранены все категориальные противопоставления обоих
языков-доноров, что неудивительно, учитывая высокую степень изомор-
физма между ними. Более того, набор флексий в БРСР значительно богаче,
чем в (литературных) русском и белорусском языках. Появление в БРСР
русских флексий в большой степени является сопутствующим эффектом
значительного лексического воздействия русского языка на БРСР. «Эти-
мологически» русские основы предпочитают характерные русские оконча-
ния, а немногочисленные этимологически белорусские основы, среди ко-
торых в основном встречаются лексемы с высокой знаковой частотностью
(token frequency), с русскими окончаниями не употребляются практически
никогда [Tesch 2014: 83—95]. Общие для обоих языков основы при этом
12 В последнее время и украинские лингвисты все чаще используют подобное
отношение диглоссии для описания украинской ситуации, где суржик рассматри-
вается как «низкий вариант» среди «высоких вариантов», представленных русским
и/или украинским языками (ср. [Taranenko 2014; Šumarova 2014]).
Герд Хентшель 218
характеризуются свободным варьированием [Menzel, Hentschel 2015;
Hentschel 2013; 2014a], хотя тенденции к стабилизации новых парадигм
нельзя упускать из вида (ср., например, [Hentschel 2008b]).
Будучи устным субвариантом, БРСР, безусловно, демонстрирует мно-
жество синтаксических упрощений: преобладают простые предложения,
часто встречается эллипсис и т. п. Но подобные проявления никоим обра-
зом не выходят за пределы аналогичных упрощений в устной разговорной
речи других языковых образований, включая устные варианты в общепри-
знанно «моноязычных» сообществах. То же самое относится и к ограни-
ченному словарю повседневной коммуникации, для которой БРСР широко
используется в Беларуси. В еще большей степени это применимо по отно-
шению к людям, которые из-за недостаточного образования или отсутст-
вия возможности его получить не смогли овладеть русским или литератур-
ным белорусским языком на приемлемом уровне (см. выше). Для таких
людей структурно ограниченная речь является следствием недостатка об-
разования, но это не имеет ничего общего со смешением языков, так как
подобные явления хорошо известны и в «моноязычных» ситуациях.
Безусловно, определенная структурная схожесть с креольскими языка-
ми существует. Так, в креольских языках с колониальным прошлым язык
правителей доминирует в сфере лексикии это то, что мы видим в слу-
чае с БРСР, если считать языком правителей русский. Явное этимологиче-
ское разделение между лексикой и грамматикой характерно и для смешан-
ных языков, которые не являются структурно упрощенными и редуциро-
ванными пиджинами и креолами, но, как и последние, восходят к
структурно и типологически разным и генетически отдаленным друг от
друга языкам (ср. [Matras, Bakker 2003]). Однако в БРСР не обнаруживает-
ся такого строгого этимологического разделения между лексикой и грам-
матикой (lexicon-grammar-split), несмотря на существенное доминирование
русского языка в области лексики. Напротив, русификация скорее следует
хорошо известной «иерархии заимствований» (“borrowability hierarchy”)
[Field 2002], которую в упрощенном виде можно представить следующим
образом: фонетика / фонология < флективная морфология < служебные
части речи < самостоятельные части речи < дискурсивные маркеры, где
белорусский язык доминирует в левой части шкалы, а русскийв правой
[Хентшель 2013: 73; Hentschel 2014a: 117]. Отсутствие lexicon-grammar-
split не удивительно, так как БРСР (в отличие от обычно обсуждаемых
примеров смешанных языков) основана на двух структурно очень близких
языках-донорах. Смешение в БРСР в значительной мере напоминает про-
цессы, происходящие при контакте разных диалектов одного языка (напри-
мер, при столкновении групп людей из разных диалектных ареалов в рамках
миграции селогород), т. е. диалектное нивелирование (dialect levelling)
в смысле уменьшения вариативности между диалектами языка или диа-
лектным субстратом и структурно схожей, генетически родственной лите-
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 219
ратурной формой языка13. Разумеется, также встречается и окказиональное
создание структур, не свойственных ни одному из языков-доноров (или
диалектов). Так, например, С. Теш [Tesch 2014: 223—234] указывает, что в
тех случаях, где в русском языке противопоставлены предлоги из и с, а в
белорусском используется предлог з, в БРСР практически всегда использу-
ется с. Таким образом, в БРСР, как и в белорусском языке, один предлог
выполняет функции двух русских предлогов из и с. Однако этим предло-
гом является не белорусский з, но преимущественно русский с (разумеет-
ся, определить последний мы можем, только если он не находится перед
звонкими согласными, вызывающими ассимиляцию). Я. П. Целлер [Zeller
2013; 2015] отмечает, что в первом предударном слоге после мягкого со-
гласного многие говорящие демонстрируют так называемое еканье, т. е.
звук [э], на месте иканья — [и] — в литературном русском языке и яка-
нья — [а] — в литературном белорусском, что объясняется влиянием соот-
ветствующих белорусских диалектов. И еще один пример из области лек-
сики: если русским словам отец и папа в белорусском языке соответству-
ют лексемы бацька и тата, то в нашем корпусе БРСР мы обычно
встречаем, с одной стороны, слово бацька и практически никогдаотец,
а с другой стороны, слово папа и практически никогдатата (подроб-
нее об этом см. в Вопросе 6). Подобные инновации в БРСР не приводят к
(значительным) категориальным отличиям от языков-доноров или их вари-
антов. Такие категориальные различия, однако, характерны для креольских
языков (ср. [Thomason 2001: 157—195]), к которым БРСР / БРСИ (или тра-
сянка) с точки зрения своей структуры не относится.
Следующее различие между пиджинами и креолами, с одной стороны,
и смешанными языками, с другой стороны, связано с причинами появле-
ния этих языков. Для первых целью является преодоление коммуникатив-
ного барьера между двумя (или более) контактирующими языками. В слу-
чае вторых важную роль играет аккультурациязамена традиционных
культурных устоев заимствованными из других культур: в нашем слу-
чаезаимствование белорусами у русских (рассматриваемых как прото-
тип советского гражданина). Коммуникативные барьеры между близко-
родственными и структурно очень близкими языками, такими, как бело-
русский и русский, слишком незначительны, чтобы стать причиной
появления пиджина, подобно тому, как это бывает в (соседствующих) диа-
лектах одного языка.
Несмотря на нынешнюю независимость, в советскую эпоху белорусы
по социально-экономическим причинамполностью отучили себя от
мысли, что белорусский язык может быть хоть сколько-нибудь самоценным
13 Здесь важно то, что, к примеру, в области флективной морфологии БРСР
встречаются лишь те характерные для русского просторечия явления, которые
также закреплены и в норме литературного белорусского языка, как, например,
производные склоняемые притяжательные местоимения типа ихный.
Герд Хентшель 220
(по крайней мере, в повседневной жизни)14: таковой была постсоветская
деформация. Соответственно, люди, говорящие на БРСР, зачастую харак-
теризуются как носители советской идентичности или же обладающие не-
достаточной белорусской этнической или национальной идентичностью:
это мнение, основанное на позициях национальной языковой идеологии,
т. е. на принципе «один народ, один язык» [Woolhiser 2014: 49—50]. В со-
циальных науках действительно принято говорить о креольских идентич-
ностях, если элементы различных по происхождению культур смешивают-
ся в одном сообществе. Здесь, однако, не подразумевается никакой нега-
тивной коннотации. К.-Х. Штолль [Stoll 2005: 147—149] подчеркивает, что
креолизацию можно рассматривать как живой, творческий процесс обнов-
ления. Конечно, настоящая статьяне место для детального обсуждения
сложного вопроса национальной идентичности и языковой ориентации бе-
лорусов. Однако по результатам исследований, проведенных в рамках про-
екта, можно отметить, что среди белорусских граждан на сто белорусов по
национальности15 приходится только четверо тех, кто описывает себя как
наполовину белоруса, наполовину русского или как исключительно рус-
ского16 [Хентшель, Киттель 2011: 132—133]. Таким образом, языковая
ориентация не имеет никакого отношения к осознаваемой этнической и
национальной принадлежности. Даже носители, говорящие преимущест-
венно на русском языке и/или БРСР и определяющие себя как белорусов
по национальности, не ощущают себя своего рода русскими.
Наконец, есть и еще один аспект, в определенной степени объединя-
ющий БРСР и креольские языки. Развитие креольских языков идет рука об
руку с регуляризацией или даже созданием абсолютно нового набора пра-
вил на основе очень неустойчивого языкового материала, предоставляемо-
го языковым окружением (преимущественно в ситуации пиджина). Если
бы трасянка возникла вследствие креолизации, то должны были бы наблю-
даться аналогичные тенденции к регуляризации. Но как раз регуляризация
и ставится под вопрос Г. Цыхуном [Cychun 1999; 2014], который, с другой
стороны, сам называет трасянку белорусской разновидностью креольского
языка [Cychun 2014], не осознавая появляющегося внутреннего противоре-
чия. Конечно, регуляризацию как описанное выше зарождение узуса БРСР
нельзя сравнивать с креолизацией на базе «лишенного морфологии» пид-
жина. Здесь мы видим нормализацию распределения принципиально сво-
бодно варьируемых и потому противоборствующих языковых выражений
14 А. Лянкевич [Ljankevič 2014] отмечает, чтонесмотря на свое периферийное
положение в повседневной жизнибелорусский язык обладает значительным
престижем.
15 Последние несколько десятилетий количество людей, определяющих себя как
белорусов по национальности, оставалось неизменным — 80% населения [Меч-
ковская 2011].
16 Около 10% опрошенных не ответили на этот вопрос.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 221
и конструкций, которые происходят из двух близкородственных и струк-
турно очень схожих языков. В целом можно констатировать, что введение
термина «креолизация» по отношению к трасянке лишь привело к путани-
це и дальнейшей стигматизации БРСР.
5. Является ли БРСР / трасянка примером переключения кодов
(code switching), смешения кодов (code mixing)
или смешанного кода (fused lect)?
Термины «переключение кодов» и «смешение кодов» по-разному упо-
требляются в научной литературе. Некоторые используют первое как об-
щий термин (т. е. в более широком смысле), а второекак более частный,
тогда как для других все в точности наоборот, ср. обсуждение этой терми-
нологической проблемы в [Muysken 2000: 1—34]. Что же касается термина
«смешанный код» (fused lect), то он используется по отношению к диалек-
там, социолектам и языкам, возникшим на основе как минимум двух других.
Пиджины и креольские языки обычно выделяют в отдельную категорию
(ср. [Thomason 2001: 157—217]). Разумеется, в смешанных идиомах сме-
шение должно проявляться внутри предложений, словосочетаний или даже
словоформ. Если же два (или более) контактирующих языка встречаются
только в отдельных предложениях или речевых фрагментах, о смешанном
коде речь не идет: перед нами прототип чередующегося переключения ко-
дов (alternating codeswitching). Такие чередования встречаются в записан-
ных нами семейных разговорах. В речи одного говорящего высказывания с
явным внутриклаузальным смешением (преимущественно, хотя и не все-
гда, целые предложения) или даже целые фрагменты речи, состоящие из
подобных высказываний, чередуются с высказываниями или целыми
фрагментами высказываний на русском языке, в очень редких случаях
на белорусском [Hentschel, Zeller 2012]. В таких чередованиях (в основном
между русским языком и БРСР) отчетливо виден функциональный характер.
Код может выбираться в зависимости, например, от собеседника или темы
разговора (см. Вопрос 9). Однако такое чередование является примером не
смешанной речи в узком понимании термина, но, скорее, смешанного дис-
курса. Внутри предложений, как показывает исследование С. Теш [Tesch
2014: 147—159], крайне редки ситуации, которые можно однозначно ин-
терпретировать как переключение кодов на стыке синтаксически связан-
ных частей предложенияальтернацию (alternation) или как вставку эле-
ментов одного кода (обычно словоформ) в структуру другогоинсерцию
(insertion). Столь же редко встречаются и самоисправления или повторы на
другом языке выражений, произнесенных на первом языке, характерные
для обоих типов переключения кодов17.
17 Это противоречит описанию минской трасянки, предложенному в [Лисковец
2006], где подобные исправления и повторы описываются как типичные. Причина
Герд Хентшель 222
Наилучшим образом охарактеризовать чередование элементов русского
и белорусского языков в БРСР можно с помощью понятия «конгруэнтной
лексикализации» [Muysken 2000]. Этот тип смешения кодов характерен
для контакта между диалектами одного языка, между близкородственными
языками или между диалектом и родственным ему литературным языком
или языкомкрышей». Отличительной чертой таких ситуаций является то,
что оба контактирующих кода (диалекты или языки) имеют не просто в
высшей степени схожие синтаксические структуры, но и очень похоже
устроенные словообразование и словоизменение (то есть схожие внутрен-
ние структуры словоформ). Чередования элементов языков-доноров могут
происходить везде, даже внутри словоформ (ср. [Хентшель 2013; Hentschel
2014a; Tesch 2014: 101—118]). Это означает, что принципиальная возмож-
ность различения матричного языка (matrix language) и гостевого языка
(embedded language) исчезает [Myers-Scotton 2002: 59—62]. Даже фоноло-
гическая репрезентация отдельных морфем / морфов может представлять
собой смешение обоих кодов-доноров, как видно на примере формы роди-
тельного падежа множественного числа указательного местоимения близ-
кого дейксиса: в БРСР распространена форма этых, в которой, в сравне-
нии с белорусским гэтых и русским этих, мы видим «русское» начало на
гласный, но «белорусскую» основу на твердый [т] и, соответственно, «бе-
лорусское» окончание с гласным [ы]. Чередование корней /эт/ и /эт’/, ха-
рактерное для русского языка, также отсутствует [Hentschel 2008b; Генчэль
2013]. Смешение кодов такого типа, когда внутри предложения поочеред-
но появляются элементы то одного языка, то другого, в большинстве слу-
чаев никак функционально не мотивировано.
Согласно П. Ауэру [Auer 1999], переход от смешения кодов к смешан-
ному коду (fused lect) достаточно плавный18: чем меньше в речи свободного
варьирования, тем ближе она к смешанному коду. Иными словами, смешан-
ный код представляет собой в значительной мере, хотя и не абсолютно, кон-
венционализированное смешение. Спонтанное смешение, однако, может во-
зобладать над конвенционализацией, особенно если хотя бы один из языков-
доноров все еще активно используется в речевом сообществе. В Беларуси
это безусловно верно по отношению и к русскому языку и, с некоторыми
ограничениями, к белорусскому ([Хентшель, Киттель 2011; Хентшель и др.
этого кроется в методике автора: И. Лисковец собирала свой материал в основном
путем интервью, которые она проводила на русском языке, например, на рынках.
Поэтому естественно или даже тривиально, что в подобной ситуации общения
асимметричной с точки зрения языка и организации коммуникацииносители
трасянки вставляют в свою речь самоисправления и повторы на русском языке.
18 П. Ауэр в цитируемой работе также предполагает плавный переход от пере-
ключения кодов по типу альтернации к смешению кодов и в диахронии. Это пред-
положение уже подвергалось сомнению в работе [Matras, Bakker 2003] и не нашло
подтверждений в нашем исследовании.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 223
2016]). Из наложения друг на друга спонтанного и конвенционализирован-
ного смешения следует вопрос нормы употребления языка, т. е. узуса.
6. Есть ли у БРСР / трасянки узус или узуальная норма?
В белорусской лингвистике преобладает мнение о том, что трасянка
«несистемна», т. е. в ее основе не лежит система, так как она не имеет узу-
са. Наиболее четко это мнение сформулировано Н. Мечковской (ср. [Меч-
ковская 1994: 313; 2000: 108])19. С ее точки зрения, появление белорусских
или русских вариантов непредсказуемо, спонтанно и хаотично, или, иными
словами, распределение вариантов всех переменных, различающихся в бе-
лорусском и русском языках, нестабильно. С этим мнением согласен и
Г. Цыхун [Cychun 2014], который, более того, полагает, что проводить в
современных сообществах масштабные эмпирические, а тем более количе-
ственные исследования форм «креолизированной речи» (см. выше) типа
трасянки в принципе не имеет смысла.
Во-первых, такой взгляд, конечно, резко противоречит старому подхо-
ду, который был принят в западноевропейском языкознании. Младограм-
матик Герман Пауль еще в конце XIX столетия [Paul 1995: 404 (11880)] пи-
сал, что любой узус (по Паулю, «das Usuelle»), а особенно узус «общена-
родного языка», является абстракцией по отношению к «настоящим
процессам живой речи», но сам «не имеет реального существования»20.
19 Н. Мечковская [Мячкоўская 2013] даже высказывает мнение, что все специа-
листы по трасянке и суржику в «отечественной» (т. е. в белорусской / украинской)
лингвистике рассматривают эти формы смешанной речи как лишенные системно-
сти. В случае с суржиком она ссылается на украинскую коллегу Л. Масенко и ви-
це-президента Украинской академии наук, физика по специальности. Похожую ар-
гументацию, как у Л. Масенко, можно увидеть и в недавней работе М. Мозера
[Мозер 2016]. Поразительно, что все лингвисты, заявляющие об отсутствии сис-
темности в вариативности трасянки и суржика или даже говорящие об их хаотиче-
ской вариативности, абсолютно не принимают во внимание достижения социолин-
гвистической теории и методологии за последние пять-шесть десятилетий.
Загадочным образом Н. Мечковская не упоминает ряд (хорошо ей известных)
специалистов по суржику и трасянке, которые отмечают хотя бы частичную ста-
билизацию, конвенционализацию и системность этих идиомов. Среди украинских
коллег можно назвать А. Тараненко [Taranenko 2013; 2014] и Н. Шумарову [Šuma-
rova 2014], за пределами УкраиныМ. Флайера [Flier 2008] и С. дель Гаудио [del
Gaudio 2010]. В Беларуси же, вероятно, единственным лингвистом, который видит
конвенционализированный код в белорусско-русской смешанной речи (называе-
мой им полудиалектом), является И. Климов [Klimaŭ 2014]. Следует также упомя-
нуть американского коллегу К. Вулхайзера, который говорит о койнеизации тра-
сянки [Woolhiser 2014].
20 Структуралистское, а позже и генеративистское языкознание практически
без исключения относились к вариативности враждебно. Свободное варьирование
Герд Хентшель 224
Во-вторых, Г. Цыхун не принимает во внимание развития современной
(надо признать, западной) социолингвистики, которая функционирует в
рамках предложенной Уильямом Лабовом «вариационистской парадигмы»
и широко использует количественные методы анализа. Смешанные идио-
мы, возникшие из диалектного субстрата и литературного языка как супер-
страта, сами являются объектами для изучения в рамках исследования го-
родских диалектов, а БРСР, как упоминалось раньше, является смешанным
идиомом, состоящим из белорусских диалектов как субстрата и доминиру-
ющего литературного языка страны, русского, как суперстрата с неболь-
шой долей белорусского литературного языка как адстрата21. Позиция
Г. Цыхуна лежит в русле европейской лингвистической традиции первой
половины XX века, в рамках которой в качестве объекта для изучения рас-
сматривались лишь литературные языки и «старые» диалекты, но не соци-
ально обусловленные языковые проявления.
Социолингвисты, работающие в рамках лабовской парадигмы, особо
подчеркивают, что современные социальные субстандарты отличаются от
других идиомов в том же языковом пространстве не столько качественно,
сколько количественно [Romaine 1994: 70]. Отсюда следует, что в речи но-
сителей субстандартов можно найти многие, если не все существующие
реализации языковой переменной, имеющиеся в данном языковом про-
странстве, — и это не зависит от того, считаем ли мы этих говорящих мо-
нолингвами или билингвами. Однако в таких субстандартах наблюдаются
особые паттерны распределения частотности каждого варианта.
Согласно вариационистской парадигме Лабова, представленные в язы-
ковом пространстве идиомы являются кластерами языковых признаков в
пределах континуума, который характеризуется наличием пучков совмест-
но появляющихся признаков [Downes 1984: 27; Berruto 2009; Geeraerts
2010: 253]. Наш анализ трасянки доказал наличие таких пучков признаков
было вытеснено на периферию языковой теории (ср. [Lüdtke, Mattheier 2005: 16]).
Если правило распределения вариантов невозможно было увидеть невооруженным
глазом, такое свободное варьирование не принималось в расчет и рассматривалось
как проявление речевой деятельности (parole) или речепорождения (performance), а не
как часть собственно языка. При этом даже в сегодняшнем разговорном литератур-
ном языке вариативности больше, чем принято полагать. Еще более сильны пред-
ставления о якобы гомогенности старых сельских говоров. Однако и здесь возни-
кает вопрос о том, в какой степени описываемая гомогенность диалектов является
следствием имплицитного метода традиционной неколичественной диалектологии,
оставляющей без внимания все, что воспринимается чужим и неавтохтонным.
21 Обнаружить значительно влияние русского просторечия на БРСР не удается.
О. Брандес [Brandes 2015] отмечает, что в словоизменении БРСР можно найти
лишь те общие с просторечием явления, которые также характерны и для белорус-
ского литературного языка, как, например, производные анафорические притяжа-
тельные местоимения типа (й)ихный. Русизмы в морфологии БРСР восходят прак-
тически исключительно к литературному русскому языку.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 225
или вариантов различных переменных на разных структурных уровнях
языка (ср. [Hentschel 2013; Hentschel, Zeller 2014; Хентшель 2016]). Это
значит, что мы можем указать такие переменные в области фонетики и фо-
нологии [Hentschel, Zeller 2014; Хентшель 2016], морфологии [Хентшель
2013; Hentschel 2014a; Menzel, Hentschel 2015], лексики [Hentschel 2013;
Хентшель 2016] и морфосинтаксиса [Tesch 2013; 2014: 169—237], которые
явно демонстрируют подобные паттерны22. Чем выше языковая подсисте-
ма находится в иерархии заимствований, тем сильнее будет тенденция к
использованию русских вариантов. Белорусские варианты при этом при-
сутствуют на всех уровнях языка, но особенно на тех, которые расположе-
ны ниже в иерархии заимствований. Кроме того, существуют разнообраз-
ные сочетания гибридных конструкций. Также в некоторых случаях для
разных регионов страны характерны различные паттерны (ср. [Hentschel
2014c: 207—216]), что зачастую обусловлено наблюдаемыми различиями в
диалектах белорусского языка как субстрате (см. [Hentschel, Zeller 2014]).
И, конечно, переменные, для которых мы можем установить предпочтения
русского, белорусского или гибридного варианта (по всей стране или толь-
ко в определенной местности), также в определенных контекстах могут
реализовываться и в виде других вариантов, используемых (в широком
смысле) спонтанно ради стилистического эффекта.
Конечно, в нашем корпусе есть немало переменных, для которых мы не
можем однозначно установить предпочтение русского, белорусского или
гибридного варианта и которые являют собой образцы «сравнительно сво-
бодного» варьирования. Очень часто это переменные, принадлежащие к
тем структурным уровням языка, которые находятся в середине иерархии
заимствований. Но даже в таких случаях мы обычно можем указать на не-
которые, пусть даже слабые предпочтения.
Обнаруженные в БРСР предпочтения образуют относительно устойчи-
вый иерархический паттерн распределения конкурирующих вариантов,
устроенный следующим образом: если среди вариантов переменной А, от-
носящейся к определенному структурному уровню, явно преобладает бе-
лорусский вариант, для переменной B его преобладание выражено слабее,
и так далее до переменной E, для которой преобладающим оказывается
русский вариант, то можно говорить о тенденции, т. е. о неслучайной ве-
роятности того, что подобное распределение будет верно и для всех других
разновидностей языка (ср. [Hentschel 2013; Хентшель 2016]). Устойчивость
этих иерархий и тенденций выбора белорусского или русского варианта
подтверждаются: (а) сравнением данных, полученных в разных городах23,
(б) сравнением разных ситуаций общения (для этого сравнения у нас есть
22 См. также примеры выше.
23 Это, однако, может нарушаться из-за влияния диалектного субстрата, по-
скольку некоторые формы переменных в белорусских диалектах, как известно, со-
относятся с литературным русским, а не белорусским языком [Ramza 2008;
Hentschel, Zeller 2014].
Герд Хентшель 226
два корпусасемейного общения и интервью) с разными участниками и
(в) сравнением разных типов говорящих, расклассифицированных по тому,
в какой степени они используют русский язык в своей повседневной ком-
муникации [Hentschel, Zeller 2014]. Такие устойчивые иерархии перемен-
ных в терминах русификации или сохранения белорусских характеристик
нельзя назвать спонтанным, случайным или хаотичным варьированием.
Следовательно, можно с уверенностью утверждать, что БРСР в значитель-
ной степени основан на смешанном кодеБРСИ.
В работе [Chambers 2002: 350—351] говорится о социально обуслов-
ленной «частотной интуиции», которая срабатывает у носителей разных
регистров или стилей, когда им необходимо порождать высказывания с
элементами более формального или менее формального регистра. По-
видимому, у носителей БРСР (по крайней мере, тех, кто достаточно хоро-
шо владеет русским языком) имеются устойчивые представления относи-
тельно частотности использования тех или иных вариантов различных пе-
ременных. Переменные, относящиеся к разным структурным уровням, ор-
ганизованы в иерархии, определяющие вероятности использования
белорусских или русских вариантов. Это значит, что внутри каждой ступе-
ни иерархии заимствований есть также иерархии переменных, описываю-
щие тенденции к большей или меньшей русифцированности. Эти иерар-
хии, в отличие от иерархии заимствований, объясняются конкретными
различиями соперничающих языков или особыми социокультурными кон-
нотациями данного языкового ландшафта [Hentschel 2013; Хентшель 2016;
Hentschel, Zeller 2014].
Вместо представления о строго очерченных вариантах трасянки (как в
[Лисковец 2006; Mečkovskaja 2014])24, основанного на статической струк-
туралистской модели языка, следует принять, что система устных субстан-
дартных кодов может быть осмыслена в динамике варьирования. БРСР
иногда может склоняться то в сторону белорусского языка, то в сторону
русского, в зависимости от собеседника, темы разговора, индивидуальной
стилистической вариативности, разного уровня представленности русского
языка в повседневной жизни респондентов или их «речевых сообществ»
(«communities of practice» ср. [Meyerhoff 2002]; дальше см. Вопрос 9),
или в зависимости от различий между двумя местностями, но иерархии
переменных, основанные на тенденции к русифицированности (или
24 Выделение разных вариантов трасянки, проводимое этими двумя исследо-
вательницами, основано на критериях социологии языка. В их работах предлагает-
ся разное количество вариантов, и поэтому они не сравнимы между собой. Обе ис-
следовательницы утверждают, что эти варианты можно с трудом [Лисковец 2003]
или вообще невозможно [Mečkovskaja 2014] изучать методами эмпирического ана-
лиза, который, соответственно, они и не пытаются проводить. Что же касается по-
зиции Н. Мечковской, процитированной выше, то возникает вопрос, как с точки
зрения логики могут существовать разновидности трасянки, еслипо ее сло-
вамвариативность трасянки устроена нерегулярно и хаотично.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 227
с другой сторонык устойчивости белорусского языка), будут сохра-
няться. Эти иерархии переменных на некоторых структурных уровнях, ха-
рактерные для конкретных ситуаций языкового контакта, вместе с иерар-
хией заимствований вписываются в вероятностную модель паттернов ва-
риативности, о необходимости разработки которой говорит П. Мейскен
[Muysken 2000: 249].
Конечно, если белорусское сообщество продолжит русифицироваться в
области языка (см. ниже Вопрос 10), русские варианты внутри этих иерар-
хий будут становиться доминантными для все большего и большего коли-
чества переменных. И только переменные с наиболее сильной тенденцией
к сохранению белорусских вариантов будут передавать региональную бе-
лорусскую специфику в русской разговорной речи. Уже сейчас это можно
услышать в речи многих белорусов, использующих белорусский нациолект
русского языка в качестве своего основного кода, тогда как другие все еще
крепко держатся за БРСР.
7. Можно ли отличить БРСР на белорусской основе
от БРСР на русской основе?
Такое разграничение проводит, к примеру, С. Запрудский [Запрудскi
2008: 72]. В диахронической перспективе это разграничение имеет смысл:
как упоминалось выше, деревенские жители, переезжавшие в города в
1960—1970-е годы, неизбежно привозили с собой белорусскую диалект-
ную базу. А поскольку в то время литературный белорусский язык преоб-
ладал в сельских школах в качестве основного языка обучения, то и он
оказал влияние на белорусскую базу многих говорящих, которые позже,
уже в городе, попытались перейти на русский язык и таким образом сфор-
мировали современную БРСР. Переход в обратную же сторонус рус-
ского языка на белорусский (как, к примеру, в Украине, где с 1990-х гг.
русскоговорящие стали добровольно или в силу определенных причин пе-
реходить на украинский язык) — если и наблюдается в Беларуси, то лишь
в единичных случаях. Однако смешанная белорусско-русская речь людей с
родным русским является скорее не групповым кодом, а идиолектами, и
используется ими только в сообществах с преобладающим использованием
БРСР с белорусской основой или белорусских диалектов25. Кроме случаев
белорусско-русских браков, еще один сценарий появления БРСР на рус-
ской основе демонстрируют люди, происходящие из семей белорусской
25 Конечно же, имеют место единичные случаи, когда русскоязычные являются
членами сообществ, говорящих в основном на литературном белорусском языке.
Здесь невозможно ответить, в какой степени эти люди затем используют белорус-
ский литературный язык или же насколько они усваивают белорусский, однако для
данной дискуссии это не играет никакой роли.
Герд Хентшель 228
русскоязычной интеллигенции, которые в силу профессиональной необхо-
димости (врачи, ветеринары, учителя в сельской местности) могут со вре-
менем развить вариант речи, близкий к прототипической БРСР на белорус-
ской основе. У таких говорящих БРСР возникает из-за непроизвольных
вкраплений белорусских или гибридных выражений в русскую речь. Тем
не менее они не используют БРСР в своих русскоговорящих семьях или
других русскоговорящих сообществах, поэтому вышеописанных предпо-
сылок для появления устойчивого социального субварианта недостаточно.
Однако с учетом того, что для многих белорусов среднего и младшего
поколения кодом первичной языковой социализации является трасянка или
БРСР (ср. Вопрос 2), тогда как русский язык они усваивают преимущест-
венно в школе и других сферах общественной жизни, в том числе через
СМИ, с синхронической точки зрения более корректно было бы говорить о
русском языке, основанном на трасянке или БРСР. Аналогичным образом
следует говорить и о белорусском языке на основе БРСР в тех более ред-
ких случаях, когда носители БРСР хорошо усваивают литературный бело-
русский язык.
Конечно, нельзя забывать, что нынешнее младшее поколение городских
жителей (18—30 лет) выросло в ту эпоху, когда в семьях говорили в ос-
новном по-русски, тогда как для молодых сельских жителей основным
языком была БРСР (см. [Хентшель и др. 2016]). В связи с этим возникает
вопрос о том, в какой мере русский язык молодых людей, особенно из ма-
лых и средних городов, соотносится если не с московской нормой, то хотя
бы с узусом русскоязычной белорусской интеллигенции (см. [Норман
2008]). Не является ли он просто «более русским» вариантом БРСР, кото-
рый они сами оценивают как русский язык в сравнении с «более белорус-
ской» БРСР сельских жителей?
В сугубо синхронической перспективе разделение на трасянку с рус-
ской основой и трасянку с белорусской не имеет особого смысла, если
учитывать значительное число тех говорящих, кто, с одной стороны, рос в
среде БРСР, но, с другой стороны, начиная с младших или даже средних
классов и затем благодаря высшему образованию и другим сферам обще-
ственной жизни овладел русским, а в некоторых случаях и белорусским
языком на (очень) хорошем уровне. Я согласен с Сергеем Запрудским
[Запрудскі 2008: 72 и сл.] в том, что БРСР младшего поколения «более рус-
ская» и может стать еще «более русской» в будущем, поскольку, по край-
ней мере в небольших городах и сельской местности, молодежь находится
в ситуации диглоссии и в дополнение к неформальному общению на БРСР
использует грамотный русский язык в ситуациях формального общения.
Частое использование русского языка в повседневной жизни, конечно,
влияет на БРСР: чем чаще носители имеют дело с русским языком в повсе-
дневной жизни, тем более «русской» становится их БРСР. И, конечно,
часть младшего поколения полностью отказывается от БРСР в пользу рус-
ского языка из-за боязни выглядеть малообразованными.
Одиннадцать вопросов и ответов по поводу белорусской «трасянки» 229
8. Является ли БРСР / трасянка
белорусским или русским «диалектом»?
Не так давно Д. Штерн [Stern 2013] и Н. Мечковская [Mečkovskaja 2014]
выдвинули предположение о том, что трасянка могла бы развиться в диа-
лект или региолект русского языка. Напротив, А. Лукашанец включает
трасянку в число разновидностей белорусского языка26. Мнения неспециа-
листов также разделяются: из 1200 респондентов преимущественно из ма-
лых и средних городов лишь около 20% считают БРСР вариантом русско-
го языка; 40% полагают, что БРСРэто вариант белорусского языка, и
еще столько же склонны думать, что это самостоятельный «язык» на стыке
белорусского и русского [Хентшель, Киттель 2011].
Белорусские и российские исследователи (см. [Лисковец 2003]), напро-
тив, неоднократно указывали на то, что говорящие на трасянке считают
свою смешанную речь русской. В отдельных случаях это может соответст-
вовать действительности, особенно среди сельских мигрантов с низким
уровнем образования. Они могут, замечая приближение своего языка к
русскому (то есть находя отличия от того белорусского, на котором гово-
рят в их деревне), считать его уже не белорусским и, так как третьего не
дано, определять свой интеръязык как русский. Впрочем, такое определе-
ние БРСР, предлагаемое малообразованными сельскими мигрантами, в це-
лом не столь показательно. Среди опрошенных в ходе одного из исследо-
ваний, проведенных в рамках нашего проекта, вариантом русского языка
БРСР чаще всего называли респонденты с высшим образованием (около
четверти опрошенных). При этом респонденты со средним или средним
специальным образованием называли БРСР вариантом русского языка ре-
же всех остальных (около 1/8 опрошенных). Эти данные позволяют вы-
двинуть гипотезу о том, что благодаря своему более глубокому знанию
русского языка первая группа респондентов лучше распознает лексические
заимствования оттуда и основывает на этом свои суждения.
Хорошо видно, что возраст респондента и размер населенного пункта,
в котором он проживает, значительно сильнее влияют на определение при-
надлежности БРСР, чем уровень образования. В то время как почти поло-
вина пожилых респондентов (50—70 лет) и такая же доля респондентов из
маленьких городов (до 10 000 жителей) расценивают БРСР как вариант бе-
лорусского языка, лишь немногим больше трети молодых респондентов
(17—49 лет) и чуть меньше трети респондентов из средних городов и из
столицы согласны с ними. Напротив, около половины респондентов из по-
следних двух группчто выше среднего значения для данного парамет-
расчитали БРСР «особым языком»27. При этом возраст респондента и
26 См. http://vks.belpak.by/archive/624-drm.html (дата обращения 30 июня 2014 г.).
27 Распределение по возрасту респондентов из городов разного размера было
практически идентичным, поэтому влияние одного из факторов нельзя рассматри-
Герд Хентшель 230
размер города, в котором он проживает, не оказывали особого влияния на
отнесение БРСР к разновидности русского языка (везде в среднем по 20%).
Одним из объяснений может быть то, что молодые респонденты и жители
больших городов в среднем больше вовлечены в русскоязычную коммуни-
кативную среду, чем пожилые респонденты или жители маленьких горо-
дов, и потому сильнее ощущают дистанцию между БРСР и русским язы-
ком и несоответствие первого второму. Напротив, в речи старшего поко-
ления и в маленьких городах БРСР часто не настолько далека от
белорусского языка, чтобы ее нельзя было считать его разновидностью.
С лингвистической точки зрения вопрос, обсуждаемый здесь, имеет два
аспекта: социолингвистический и структурный. С точки зрения социолин-
гвистики, доминирующим языкомкрышей» в определении Клосса [Kloss
1977], как уже указывалось, является русский. В сравнении с белорусским
литературным языком русский является «иностранным» языкомкрышей»
(или, осторожнее, несколько более иностранной «крышей», чем белорус-
ский) над БРСР и белорусскими диалектами.
Еще до недавнего времени нижненемецкий разговорный идиом рас-
сматривался как диалект немецкого языка (в европейских дебатах, посвя-
щенных региональным и малым языкам, он был «повышен» до региональ-
ного языка). При этом швейцарский немецкий (schwitzerdütsch), алеманн-
ские говоры (и городские койне) в Швейцарии все еще считаются
диалектами или субвариантами немецкого языка, даже несмотря на то, что
они по большей части непонятны немцам, говорящим только на верхнене-
мецком (за исключением тех, кто живет в самой юго-западной части Гер-
мании). Но альтернативной классификации не существует. Для «повыше-
ния» швейцарского немецкого идиома до особого регионального языка явно
не хватает политической волиравно как и недостаточно «политической
логики» для присвоения ему такого статуса, так как швейцарский немец-
кий характерен для всей немецкоязычной территории Швейцарии. По этой
причине литературный немецкий язык (Hochdeutsch) играет роль такой же
расширенной «крыши» над швейцарским немецким, как русский язык не
только над БРСР, но и над разговорными вариантами белорусского языка.
С учетом того, что структурная разница между разновидностями бело-
русского и в первую очередь БРСР, с одной стороны, а с другой сторо-
нырусским языком не столь велика, можно рассматривать БРСР как ва-
риант русского языка, особенно в связи с их значительной социолингви-
стической взаимодополняемостью. Русский литературный язык играет для
БРСР роль «крыши». В таком, социолингвистическом, представлении о
БРСР как о субстандарте под языкомкрышей» мы, безусловно, можем