ChapterPDF Available

ОПИСАНИЕ ОСОБЕННОСТЕЙ НАЦИОНАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ ПОСРЕДСТВОМ АНАЛИЗА ИСТОРИЧЕСКИХ ТРАНСФОРМАЦИЙ ЛЕКСИЧЕСКОЙ СЕМАНТИКИ

Authors:

Abstract

Identify features of the national consciousness through the analysis of the historical transformation of lexical semantics
ОПИСАНИЕ ОСОБЕННОСТЕЙ НАЦИОНАЛЬНОГО СОЗНАНИЯ
ПОСРЕДСТВОМ АНАЛИЗА ИСТОРИЧЕСКИХ ТРАНСФОРМАЦИЙ
ЛЕКСИЧЕСКОЙ СЕМАНТИКИ
Ильин Денис Николаевич
К ключевым понятиям когнитивной лингвистики следует в первую
очередь отнести понятие концепта. Как известно, одним из лексических
средств, репрезентирующих концепты, являются метафоры [2, с. 33]. Метафора,
наряду с метонимией, является основой многочисленных семантических
трансформаций, которые отражают мыслительную деятельность индивида,
фиксируют её с помощью языковых единиц.
В данной главе будут рассмотрены такие типы изменения семантики как
позитивация / негативация оценочного компонента значения, представляющая
собой диахронический процесс, в результате которого слово стало обозначать
предметы (процессы, качества людей и т. п.), считающиеся в данном обществе
более ценными, полезными, уважаемыми (позитивация) или менее ценными,
полезными, уважаемыми (негативация).
Представляется интересным проанализировать примеры данных
семантических изменений, тем самым определив с позиций когнитивной
лингвистики, обладают ли данные процессы потенциалом в фиксации
мыслительных процессов носителей языка. И если обладают, то в какой
степени.
§1. Основные принципы лингвокультурологического анализа
семантических изменений
Основными причинами позитивации / негативации значения являются
психологические и социокультурные. Сдвиг в семантике отражает изменение
отношения носителей языка к обозначаемому фрагменту внеязыковой
действительности. И если реальные причины какого-либо случая позитивации /
негативации со временем могут забыться, уже не ассоциироваться с данным
словом, то само значение, факт его изменения является хранителем культурной
информации. Раскрытие механизма каждого конкретного случая семантической
деривации позволяет выявить особенности ассоциативного мышления
носителей данного языка, составить более полное представление о так
называемом «лексическом фоне» номинативной единицы, то есть посредством
изучения языковых явлений в диахроническом плане объяснить какие-либо
явления культуры данного народа, особенности существования социума и т. п.
А это, в свою очередь, является одной из главных задач когнитивной
лингвистики и лингвокультурологии, уходящей корнями в этнолингвистику и
основной ее раздел этносемантику, ориентированную на выявление
семантических оснований языковой модели мира.
В нашем случае национально-маркированными единицами являются
значения слов, а точнее – значения с качественно изменившимся оценочным
компонентом. Как подчеркивает Н. Ф. Алефиренко, «мир значений с его
структурой ценностно-смысловых отношений оказывается культурной формой
существования знания и способом его функционирования в сфере духовно-
практической деятельности» [1, с. 31].
Позитивация / негативация значений, как и любой другой исторический
тип изменения семантики, рассматривается в диахроническом плане, так как
развивается в процессе функционирования языка. Остается только проследить,
насколько в контексте данного языкового явления язык и культура образуют
«единую системную целостность». На наш взгляд, это можно сделать с
помощью лингвокультурологического анализа, которому должен быть
подвергнут каждый отдельный случай позитивации / негативации значения. На
основе совокупности полученных результатов можно будет сделать вывод о
той или иной степени взаимной детерминированности языка и культуры при
протекании рассматриваемых семантических процессов.
Для решения означенной задачи рационально использовать следующую
схему лингвокультурологического анализа.
1. Выявление факта семантической деривации нашем случае
позитивации / негативации значения), что само по себе уже должно привести к
определенным концептуальным выводам, так как эти факты в большинстве
случаев изначально обусловлены экстралингвистическими, культурными
широком смысле) причинами.
2. Сопоставление деривата с деривационной базой; определение
механизма деривации (метафора, метонимия, просто актуализация оценочной
семы и т. п.); определение возможных внутриязыковых факторов, анализ
разного рода устойчивых сочетаний с данным словом; при необходимости
привлечение памятников письменности.
3. Определение степени влияния социокультурных факторов на
изменение значения. Если оказывается, что на изменение оценочности
повлияли объективные факторы (оценочность является объективной), эти
случаи выявляются, фиксируются и выступают подтверждением глубокой
взаимосвязи языка и культуры, могут являться предметом изучения
когнитивной лингвистики. В случае, когда изначально новое
словоупотребление было лишь окказиональным, реализацией носителем языка
поэтической, экспрессивной номинации (субъективная оценка), позже
переросшей в общеязыковую, делается вывод о большей детерминированности
нового значения психологическими факторами.
Более значимыми оказываются те семантические изменения, в основе
которых изначально лежит объективная оценочность, поскольку она базируется
на анализе реальных признаков предметов, она сигнификативна (см. об этом
размышления В. Н. Телии [11]). Выводы здесь оказываются в историческом и
культурологическом плане более ценными.
Когда в основе позитивации / негативации значения лежит субъективная
оценка, гораздо большее влияние на семантические изменения оказывает
психологический фактор, а социокультурные оказываются вторичными. Но и
психологический фактор является достаточно важным для раскрытия
менталитета народа, его специфической картины мира, особенно когда
субъективная оценка объективируется, становится универсальной для всех
носителей языка, то есть когда словоупотребление становится полноценным
значением.
Поскольку процесс позитивации / негативации значения является
антропонаправленным, то есть чаще всего оценивается сам человек, его
характер, поступки, отношения, то можно предположить, что с помощью
лингвокультурологического анализа данных изменений можно в первую
очередь раскрыть особенности менталитета народа, его отношение к различным
объектам внеязыковой действительности. Однако, как демонстрирует
проведенный в работе анализ, около трети всех случаев изменения оценочности
относятся не к самому человеку, а к окружающим его предметам, явлениям, их
особенностям. Анализ разных типов позитивации / негативации может
сформировать определенное представление о человеке (в первую очередь) и его
отношении к окружающей действительности. Далее рассмотрим конкретные
примеры.
§2. Отражение национального сознания посредством негативации
семантики
Негативация значения на основе метонимии с дальнейшей метафоризацией
у слова шляпа, как кажется, обусловлена своеобразием русского национального
мышления с его специфическими ассоциативными рядами. Вероятнее всего,
семантическая деривация произошла здесь в результате того, что шляпы в XIX
веке именно тогда в русском языке впервые фиксируется это слово) носили
главным образом иностранцы, не знавшие русского языка и потому
выглядевшие непонятливыми и даже бестолковыми. В любом случае, простые
русские люди шляп не носили (только шапки), для них все, кто был в шляпах,
являлись чужаками. Потому за словом шляпа закрепилось значение ‘растяпа,
человек “не от мира сего”, рассеянный, вялый’. Позже от данного
семантического деривата образовался глагол прошляпить ‘упустить,
проглядеть’. Развитие у слова в новом значении собственного
словообразовательного гнезда свидетельствует о большой устойчивости новой
языковой единицы, полноправном вхождении ее в узуальное употребление.
Таким образом, здесь отдельные составляющие лексического фона слова
переместились с периферии значения в его ядро, став дифференциальными
семами в значении. Приведенный пример негативации значения интересен еще
и тем, что у слова новое значение сосуществует в языке со старым, с
производящей основой шляпа ‘головной убор’. Как правило, в такой ситуации
новое значение редко закрепляется в языке, являясь просто метафорическим
или метонимическим употреблением слова, и зависит исключительно от
прагматических установок говорящего.
Новое значение у слова опростоволоситься напрямую обусловлено
обычаями, укладом жизни русского народа. Изначально, опростоволоситься
означало ‘появиться с непокрытыми волосами’. Находиться в таком виде на
людях считалось неприличным. По В. И. Далю, «опростоволосить бабу
сорвать платок с ее головы, что считается позором». А снятие с мужика при
народе шапки «также считалось бесчестьем и означало вора» [12, т. 2, с. 684].
Под влиянием оценки социумом данного явления у лексической единицы
произошла негативация значения. Теперь опростоволоситься означает
‘совершить ошибку, нелепый поступок’; уже у В. И. Даля фиксируется
переносное значение ‘опозориться, осрамиться; вообще оплошать, дать маху’
(там же). Аналогично шел процесс негативации значения у слова распоясаться:
на Руси ходить прилюдно, особенно по улице, без пояса считалось вольностью,
неуважением к окружающим. В обоих случаях глаголы в новых значениях
сохранили только форму возвратного залога. Приведенные два примера
разнятся результатами процесса семантической деривации. Если новое
значение слова опростоволоситься осталось единственным, то слово
распоясаться сохранило и первоначальную семантику.
Думается, в настоящее время, для современных носителей языка уже не
являются показательными примеры со словами распоясаться и
опростоволоситься, поскольку вместе со всей культурой ношения одежды,
манерами поведения в обществе от нас ушли соотносимые с ней обычаи и т. п.
Однако для истории культуры данный пример очень значим.
Чаще встречаются такие случаи изменения значения, при которых
семантический дериват вытесняет собой производящую основу. Так,
современное значение у слова наглый ‘крайне дерзкий, бесстыдный,
нахальный’ является производным от значения ‘быстрый, внезапный’. Здесь
раскрытие механизма семантической деривации позволяет сделать следующий
немаловажный в культурологическом плане вывод. Судя по всему, быстрота и
внезапность, а точнее внезапная быстрота (В. И. Даль [12, т. 2, с. 393] толкует
старое значение, в числе прочих, словом «взрывчивость»), оценивается (или,
как минимум, оценивалась) носителями русского языка отрицательно,
вследствие чего и произошло постепенное ухудшение значения. Новое
значение у слова наглый является собственно русским, то есть возникшим
после XV века [14, с. 281]. Анализ синонимов показывает, что изменение
значения именно у слова наглый далеко не случайно. В общеславянскую эпоху,
однако, слова быстрый, наглый, скорый и внезапный не были очень близкими
синонимами. Внезапно означало ‘без ожидания’, но не просто неожиданно;
очень сильно было влияние производящей основы, в то время еще живого
корня -заапа- ‘надежда, ожидание’, в связи с этим в значении слова не были
ключевыми признаки ‘быстрота’, ‘скорость’. В общеславянскую эпоху слово
быстрый имело более широкую денотацию, обозначало также ‘ясный,
проницательный’; эти значения до сих пор сохранились в сербохорватском,
словенском, польском и других славянских языках [13, т. 1, c. 259]. Слово
скорый означало быстроту, но связывалось больше с быстротой окончания
действия, а не с его началом (во многих славянских языках у слова скоро
сохранилось значение ‘почти’). Уже в собственно русском языке, когда
отдельные синонимы утратили многие дифференциальные семы, сблизились,
сосредоточившись у ядерного значения ‘быстрота’, была подготовлена
плодотворная почва для их разведения. И здесь ключевую роль сыграл
культурный фактор: отрицательная оценка носителями языка неожиданной,
внезапной быстроты вошла в семантику слова. Слово наглый, с одной стороны,
было отдалено от слова внезапный (не обязательно ‘быстрый’), с другой
стороны, от слов быстрый и скорый (не обязательно ‘неожиданный’). Не
исключено, что на изменение семантики повлияла специфическая сочетаемость
слова наглый. И. И. Срезневский упоминает о существовании в древнерусском
языке сочетания наглая смерть, то есть внезапная [10, II, стб. 274]; В. И. Даль в
XIX веке фиксирует такое же значение, сохранившееся в южных говорах, ср.:
«Умереть <…> наглою <…> смертью, неожиданно и вдруг» [12, т. 4, c. 233].
Безусловно, здесь свою роль сыграло христианское мировоззрение: умереть
скоро, внезапно – значит без покаяния, без отпущения грехов; это отрицательно
воспринималось религиозным русским человеком. В результате решающего
влияния культурологического фактора в значении слова развилась сема
отрицательной оценочности.
О негативной оценке русским человеком внезапности также
свидетельствует историческое развитие значения у слова напрасно. По данным
исторических словарей, первоначальное значение этого слова ‘внезапно,
вдруг’ [10, I, стб. 312], ‘внезапно, неожиданно’ [5, т. 1, c. 333]. Слово в этом
значении Даль относит к церковнославянизмам [12, т. 2, c. 454], там же он
отмечает параллельное существование в языке выражений наглая смерть и
напрасная смерть в одном значении (‘внезапная, нечаянная’). Значение
напрасный ‘внезапный’ сохранилось в украинском и всех южнославянских
языках. Однако собственно русским, то есть возникшим после XV века, у слова
напрасный является значение ‘бесполезно, безуспешно; неосновательно, не
нужно’, обладающее явной отрицательной оценочностью. Таким образом,
подтверждается важный в культурологическом плане вывод о том, что
внезапность рассматривается русскими негативно, также, как и внезапная
быстрота – наглость.
Если предположить, что противоположные отрицательно оцениваемым
качествам признаки в свою очередь оцениваются положительно, то можно
сделать вывод, что размеренность (размеренный изначально ‘хорошо
соблюдающий меру’), неторопливость, отсутствие резких рывков в начале и на
протяжении какого-либо процесса, действия, то есть качества,
противоположные внезапной быстроте, в русском менталитете представляются
положительными чертами. Ср. пословицы, отражающие отношение русского
народа к быстрому началу действия: шибко пойдешь беду догонишь; всего
вдруг не сделаешь; скоро пойдешь – ногу зашибешь; что скоро, то не споро и т.
д. [12, т. 2, c. 54 61]. Как видно из примеров, пословичный материал
подтверждает наши выводы. В связи с этим интересны наблюдения
американского писателя Т. Драйзера над русским характером, сделанные в
России в 20-х годах XX века: «В массе своей русские весьма медлительны, дело
делать они не спешат <…> Русский рабочий не очень-то торопится. “Успеется!
Успеется!” говорит он себе, невозмутимо принимаясь за дело со скоростью,
которая давно довела бы всякого американского мастера до исступления. Но
это в Америке, а здесь рабочий убежден, что все идет как надо и спешить ему
некуда» (Драйзер Т. «Драйзер смотрит на Россию»). Из цитаты понятно, что
американцам не свойственна подобная медлительность и обстоятельность, что
еще раз подчеркивает эту черту как специфичную в характере русского
человека.
Примыкает к этим примерам слово хапать. Его первоначальное значение –
‘быстро, резко хватать, кусать’ [10, III, стб. 1360], ср. пословицу хапнулся
шапки, а ее нет [12, т. 4, c. 542]. Фонетически это слово восходит к
звукоподражанию хап, которое подчеркивает резкость, быстроту действия.
Поэтому совершенно обоснованно слово хапать становится в один ряд со
словами наглый и напрасный и аналогично изменяет свою оценочность в
сторону негативации; его новое значение ‘брать, красть, присваивать
неблаговидным способом’. Новое значение закрепилось в производном
субстантиве хапуга ‘тот, кто хапает’, который стал обозначением взяточников,
обирал, неправедных стяжателей.
Другой современный субстантив негодяй (негодник) так же имел другое
значение, буквально ‘не годящийся’. Изначально это слово закрепилось для
обозначения людей, негодных к военной службе [14, c. 288], ср. пример
В. И. Даля: При ставке на восемь годников пришлось по одному негоднику [12,
т. 3, c. 509]. Негодницей называли крестьянскую семью, в которой не было
годных в рекруты. Однако уже у того же Даля находим новое значение этого
слова ‘дурной, негодный человек, дурного поведения, нравственности,
мерзавец’ [12, там же]. В современном русском языке слово негодяй означает
‘подлого, низкого человека’, а слово негодник того, кто ‘плохо, недостойно
ведет себя’. Очевидна произошедшая негативация значения. Вероятно,
негодные к военной службе люди, неспособные защищать Родину,
отрицательно оценивались в народе, в результате чего их обозначения
приобрели отрицательные коннотации, стали ругательными словами. Такое
отношение русского человека к «негодяям» можно проследить и по
пословицам. В целом неблагосклонное отношение к воинской службе и вообще
к войне соседствовало в народном мышлении с необходимостью защищать
землю, на которой живешь, от врагов: За неприятельской головой пойди, а свою
понеси; На печи сидя генерал не будешь; На службу не накупайся, а от службы
не отрекайся [9, c. 134, 246, 250]. Неспособные к службе оценивались
отрицательно.
Таким образом, оцениванию активно подвергались не только внутренние,
психологические качества человека, но и внешние, физические данные.
Например, слово долговязый изначально обозначало длинношеего человека
(образовано путем словосложения долгий ‘длинный’ и вязы ‘шея’) [14, c. 128],
затем – ‘человека долгого, высокого и тонкого’ [12, т. 1, c. 461]. На дальнейшее
развитие семантики данной лексической единицы повлияло отношение
русского человека к высоким худым людям. А оно не было положительным,
ср.: Ростом с тебя, а умом с теля [9, c. 355], Выше себя не вырастешь [12, т. 1,
c. 314] и т. п. Значение приобрело отрицательную оценочность: ‘высокий,
худощавый и нескладный’.
Другим примером негативации значения, при котором отрицательная
оценочность оказывается антропонаправленной, является значение слова
сволочь. Данный пример интересен тем, что изначально этим словом вовсе не
называли человека. Исконное значение ‘все, что сволочено или сволоклось в
одно место’ [12, т. 4, c. 155]. У В. И. Даля отмечается, что данным словом
обозначали бурьян, траву, коренья, сор, сволоченный бороной с пашни [там
же], то есть засоряющие пахотную землю органические остатки. Естественно,
они не могли вызывать положительные ассоциации у крестьянина. На основе
метафоры у этого слова развивается значение ‘дрянной люд, шатуны, воришки,
негодяи, где либо сошедшиеся’ [там же]. Эти значения (все собирательные)
фиксируются Далем параллельно, однако главным лексикограф ставит
исконное значение. В современном русском языке оно утрачено, осталось
только переносное, которое может теперь употребляться в первую очередь
употребляется) не только в собирательном значении: ‘негодяй, мерзавец’.
Очевиден пример негативации на основе метафоры, при котором возникшая
оценочность повлекла за собой практически полную смену денотации
языкового знака.
Примером кардинальной смены оценочного компонента является история
значения слова глумиться. Здесь мы можем наблюдать двухступенчатую
негативацию (+ ). Изначальное значение, фиксируемое впервые в XII веке
‘забавляться, веселиться’ [10, I, стб. 521], ср. исчезнувшую сегодня
производящую основу глум ‘шум, забава’, у В. И. Даля ‘шутка, смех,
насмешка, потеха, забава, пересмешка’ [12, т. 1, c. 357]. Однако и
И. И. Срезневский, и В. И. Даль фиксируют и другое значение у глагола
глумиться ‘насмехаться’, то есть шутить обидно. То есть изначально
произошла только смена оценочности параллельно с сужением значения,
кардинально означаемое не изменилось. Возможно это произошло из-за того,
что слово имело специфическую сочетаемость; ср. у Даля: «В этом лесу леший
глумится» [12, там же]. Современные словари фиксируют это слово уже без
всякого намека в толковании на шутку, веселье, забаву. Современное значение
глагола глумиться ‘злобно и оскорбительно издеваться’. По-видимому,
изначальное сужение референции в сторону обозначения только обидного
веселья произошло также из-за наличия в языке достаточного числа
равнозначных синонимов, вследствие чего за лексемой глумиться закрепилась
особая часть лексико-семантического поля «шутить». В свою очередь, злые
шутки расценивались явно отрицательно, как издевательство, вследствие чего
была утеряна связь семантики слова с весельем, шуткой. Таким образом, можно
сделать вывод, что носители русского языка отрицательно относятся к
насмешкам, а тем более к злым шуткам.
Влияние социокультурных факторов на семантику лексических единиц
можно также проследить на примере негативации оценочного компонента
значения у слова катавасия. Изначально являясь заимствованием из греческого
καταβάσιου ‘схождение’ [14, c. 191], это слово являлось религиозным
термином и обозначало ‘церковное пение во время утренней службы, при
котором оба хора сходятся вместе на середину церкви’ [13, т. 2, c. 209].
Современное значение ‘беспорядок, суматоха’ развилось на основе метонимии,
поскольку схождение обоих клиросов вместе сопровождалось, суетой,
толкотней; переносное значение вытеснило из литературного языка
производящую основу. Однако еще в конце XIX века два значения слова
катавасия сосуществовали в языке, причем переносное характеризовалось как
просторечное [12, т. 2, c. 96]. М. Фасмер предполагает, что изначально это был
семинаризм [13, там же], что, однако, не помешало данному значению стать
общеязыковым. В данном случае конкретное явление социальной жизни
русского человека послужило для развития на основе метонимии и негативации
нового, собственно-русского значения у заимствованной лексемы.
Отрицательное отношение к отдельным явлениям социальной жизни
русского народа отражено в диахроническом сдвиге в значении, произошедшем
у слова кабала. Данная лексема была заимствована в XV веке из тюркских
языков, где означала ‘определенное количество, заданная работа, работа одного
дня’ [13, т. 2, c. 148]. В русском языке за ним зафиксировалось значение
‘грамота, письменное долговое обязательство’ [10, I, стб. 1169]. Любое
долговое обязательство вызывает отрицательные эмоции. У В. И. Даля, наряду
со значением ‘всякое срочное письменное обязательство,… заемное письмо, с
неустойкой’, фиксируется также значение ‘вообще всякая неволя, безусловная
зависимость’ [12, т. 2, c. 69]. Обременительность заемных писем привела к
тому, что у слова кабала развилось новое значение с отрицательной
коннотацией (основой процесса явилось расширение объема значения с
параллельной метонимизацией и негативацией), ср. пословицы: Кабала лежит,
а детинка бежит; Кабала не кабала, а голова не своя; Легко закабалиться,
нелегко выкабалиться [12, там же]. В современном русском языке сохранилось
только переносное значение ‘полная, почти рабская зависимость’. На
исчезновение прямого значения повлияло вытеснение данного слова другими
заимствованными терминами.
Изначальным значением слова превратный является ‘переменчивый,
непостоянный, изменяющийся’ [10, II, стб. 1622]. Исторически оно является
производным от глагола превращать (превратить) ‘переворачивать,
изменять’. Ср. сохранившееся превратности судьбы, то есть переменчивость.
О том, что переменчивость и непостоянство отрицательно оцениваются
русским народом, свидетельствует негативация значения у этого слова
‘извращенный, переиначенный, искаженный’ [12, т. 3, c. 384]. И если В. И. Даль
еще фиксирует и первоначальное значение, в современных словарях его не
осталось. Тот же самый процесс произошел со словом извращенный.
Первоначальное значение ‘повернутый, перевернутый’ подверглось в
собственно русскую эпоху негативации, его новое значение
‘противоестественный, уродливый’. Слова превратный и извращенный
исторически являются однокоренными с достаточно прозрачной внутренней
формой, в которую заложена идея поворота, изменения. Превращать – изменять
лишать естественного вида, то есть того, который заложен Богом. В связи с
этим неслучайна отрицательная оценка оборотней и подобной нечистой силы.
Очевидно, что переменчивость, изменения оценивались русским народом
негативно.
Схожее объяснение имеет и негативация значения у слова лукавый
‘коварный хитрый’. Изначально оно означало ‘кривой, извилистый’ [10, II, стб.
51] и являлось прилагательным к слову лука ‘кривизна, изгиб, дуга’ [14, c. 248]
(ср. современные слова лук, излучина). Идея кривизны, изменчивости, «кривды»
относилась к отрицательно воспринимаемым в сознании русского человека (ср.
сохранившееся кривить душой). В связи с этим лукавый становится в один ряд
со словами превратный и извращенный, являясь наглядным примером
негативации значения, которая произошла под влиянием социокультурных и
психологических факторов.
К негативации относится и процесс нейтрализации в значении слова
положительной оценочности. Примером может служить история значения
слова целый. Первоначальным у него является общеславянское значение
‘здоровый’ (ср. сохранившиеся слова исцеление, целебный). Однако уже в
древнерусском языке у слова целый развивается обширная полисемия:
‘здоровый, чистый, непорочный, невредимый’ [10, III, стб. 1456], там же
фиксируются и современные значения ‘неповрежденный, целый, весь’.
Ассоциативный ряд носителей языка выстраивается достаточно четко:
‘здоровый’ ‘непорочный’ ‘неповрежденный’ ‘целый, весь’. Думается,
что постепенное сужение в дальнейшем количества лексико-семантических
вариантов обусловлено и тем, что их место в лексической системе заняли более
однозначные синонимы (здоровый, чистый и т. п.). Аналогично шел процесс
нейтрализации у слова красный: ‘прекрасный’ → ‘красивый’ ‘приятный’
‘червленый’. Здесь в большей степени на изменение семантики повлияла
необходимость разведения однокоренных абсолютных синонимов красный и
красивый. Нельзя исключать и то, что, возможно, именно красный цвет
расценивался носителями русского языка как самый красивый, потому и был
назван прилагательным, использовавшимся для характеристики самых
приятных, красивых вещей. Не случайно одежда красного цвета (кафтан,
сапоги, сарафан и т. п.) на Руси считалась самой лучшей, красивой и богатой.
Таким образом, на основании анализа конкретного изменения значения
можно прийти к определенным выводам относительно склада характера
русского человека, отношения его к различным явлениям окружающей
действительности.
§3. Кумулятивная функция позитивации лексической семантики
Рассматривая обратный негативации процесс можно обнаружить схожие
закономерности.
У слова худой И. И. Срезневский фиксирует целый ряд значений с
отрицательной коннотацией: ‘плохой, дурной, некрасивый, слабый, малый,
бедный’ [10, III, стб. 1417]. В словаре церковно-славянского языка отмечены
значения ‘умеренный, небогатый; незначительный, низкий, презренный,
малый’ [5, т. 2, c. 797]. Схожие значения ставит на первое место и В. И. Даль,
однако в его словаре зафиксировано и новое значение ‘тот, кто худ телом,
худощавый, поджарый и бледный, хилый, болезненный на вид, опалый’ [12, т.
4, c. 568]. Очевиден процесс полисемии, при котором одно значение
образовалось путем сужения семантики слова, при котором оно стало
обозначать болезненного, хилого, худого человека. Поскольку худоба не
считались хорошим признаком (ср. развитие негативной коннотации у слова
долговязый), у этого значения сохранялась отрицательная оценочность. Со
временем, когда худоба перестала напрямую ассоциироваться с
болезненностью, а, наоборот, стала соотноситься с подтянутостью,
спортивностью, здоровьем, данное значение потеряло отрицательную
оценочность, она стала нейтральной. В современных толковых словарях
первоначальное значение слова худой ‘плохой’ и производное ‘не толстый’
расцениваются уже как омонимы и толкуются в разных статьях. Таким
образом, изменение отношения к худобе человека отразилось в семантике слова
худой, причем изменение оценочности привело к перерастанию полисемии в
омонимию, что еще раз подтверждает большое влияние оценочного компонента
значения на означаемое в целом.
Другой пример нейтрализации отрицательной оценочности развитие
семантики у слова наваждение. Впервые эта лексема фиксируется в XII веке в
значении ‘наговор, козни’ [10, II, стб. 267], причем отмечается, что обычно это
слово употребляется в словосочетании наваждение дьявола. У В. И. Даля
наблюдается более широкий разброс в значениях: ‘соблазн, искушенье; клевета,
наушничество; обман чувств, призрак, обаяние, мана, морока’ [12, т. 2, c. 383].
В современном русском языке четко выделяются два значения: одно с
сохранившейся отрицательной оценочностью ‘то, что внушено злой силой с
целью соблазнить, увлечь чем-либо, запутать’; второе, с нейтрализовавшейся
оценочностью, ‘непонятное явление, необъяснимый случай’. Необъяснимый
случай не всегда является плохим, порою – наоборот, поэтому однозначно
выраженной оценочности во втором, переносном значении нет. Эти два
значения сосуществуют пока в языке на равных правах. Очевидно, развитие
переносного значения связано с ослаблением тенденции связывать все дурные
поступки, происшествия исключительно с проделками дьявольских сил.
Возможно, это своего рода отголосок определенной деклерикализации
общества. В семантике деривата акцент сделан не на оценке обозначаемого
явления, а на обстоятельствах этого явления, центральными семами здесь
являются ‘необъяснимость’, ‘случайность’.
Примером нейтрализации отрицательной оценочности является
позитивация оценочного элемента в значении глагола изумляться.
Первоначальное значение ‘сходить с ума’ [10, I, стб. 1081], возникшее, как
отмечает Н. М. Шанский, на базе устойчивого сочетания «выходить из ума»
[14, c. 174] еще в старославянском языке. В. И. Даль фиксирует это значение
как главное (cр. его пример «Ты что это делаешь, изумился что ли?»), однако в
этом же словаре у глагола изумлять встречается переносное значение ‘удивлять
или дивить, приводить в крайнее удивление, сильно озадачивать нечаянностью’
[12, т. 2, c. 37]. Налицо метафорический перенос с соответствующей
нейтрализацией отрицательной оценочности. Примечательно, что в
дальнейшем произошла дальнейшая позитивация, которая наиболее заметна на
примере производного от изумляться изумительный ‘необыкновенный,
восхитительный, приводящий в изумление’.
Схожую историю в русском языке имеет целый ряд слов. Так, если
рассматривать синонимы обаятельный, обворожительный, очаровательный,
становится очевидной идентичность процессов приобретения положительной
оценочности значениями этих слов. Изначально семантика этих лексических
единиц была сосредоточена вокруг семы ‘колдовство’, ‘магия’: очаровать
значило ‘чарами околдовать’, обворожительный восходит к глаголу ворожить
‘колдовать’, обаятельный ‘околдовывающий’ этимологически связано с
глаголом обоявати ‘околдовывать словами, заговаривать’. Как отмечает
В. В. Виноградов, новое значение у слов очаровательный и обворожительный
возникло в XVIII веке [3, c. 943]. Это произошло параллельно с переходом этих
лексем в состав «высокого штиля» и во многом в силу того, что была
переосмыслена внутренняя форма данных лексико-семантических вариантов
возможно, из-за того, что магия и колдовство перестали быть для носителей
языка чем-то пугающим, присутствующим в реальной действительности, тем,
от чего зависит жизнь. В XVIII XIX веках наоборот развивается отношение к
этим явлениям как к чему-то забавному, растет увлечение спиритизмом. Вместе
с потерей актуальности у означаемого и уходом от соотнесения денотата только
с представлениями о темных и вредоносных силах у слова исчезла
отрицательная оценочность, появилась возможность метафоризации (по-
видимому, изначально в художественной речи), которая в итоге и привела к
возникновению современных значений этих слов. У слова обаятельный
процесс позитивации значения шел аналогичным путем, только несколько
позже – в XIX веке.
Слово вежливый в древнерусском языке означало ‘знающий, сведущий’
[10, I, стб. 483] ср. вежа ‘знаток’, В. И. Даль [12, Т. 1, c. 330] характеризует
это значение для XIX века как устаревшее и областное, ведать ‘знать’.
Очевидно, что новое значение с положительной оценочностью возникло в
языке из-за того, что знание, опытность оцениваются носителями языка
положительно. Семантический сдвиг произошел сначала в сторону сужения
значения – не просто ‘знания’, а “знание обычаев, приличий”. Далее слово
приобрело современное значение, в котором, в том числе, присутствует сема
положительной оценки.
Так же находит свое отражение в процессе позитивации / негативации
значения повседневная жизнь русского человека, например, обычаи, связанные
с ведением домашнего хозяйства. Первоначальное значение слова прок ‘то, что
будет’ [14, c. 368], затем – ‘остаток на будущее’ [10, II, стб. 1539], ‘запас,
припасаемое вперед’ [12, Т. 3, c. 492]. В этом значении оно сохранилось и в
современном языке, только видоизменилось – соединилось с предлогом в и
адвербиализировалось: впрок. А за изначальной формальной оболочкой
закрепилось новое значение ‘выгода, польза’, возникшее в результате
позитивации. Таким образом, можно сделать вывод, что запасание впрок,
откладывание на будущее являлось важной составляющей жизни русского
народа, поскольку так положительно оценивалось.
Слово толковый в древнерусском языке означало ‘истолкованный,
имеющий объяснение’ [10, III, стб. 1045]. В современном русском языке также
есть это значение (ср. толковый словарь). Однако в результате позитивации у
слова развилось и новое значение – ‘дельный, разумный, ясный, понятный’.
Аналогично возникло новое значение у слова толк ‘толкованье’ ‘смысл,
польза, прок’, только здесь оно полностью вытеснило собой первоначальное.
Этот пример позитивации значения свидетельствует о том, что русский человек
высоко ценит все то, что имеет объяснение, истолкованность.
Заключение
Таким образом, лингвокультурологический анализ семантических
изменений позволяет обнаружить через раскрытие механизма позитивации /
негативации значения важные с точки зрения когнитивной лингвистики
данные. В итоге мы получаем информацию о предпочтениях носителей языка,
об их пристрастиях и неприязни. Причем информация эта не индивидуальна, а
относится ко всем представителям данного этноса, особенно если основываться
на данных, проверенных временем, закрепленных в словарях. Лексическое
значение, подвергшееся позитивации / негативации, выполняет кумулятивную
функцию, накапливает культурную информацию. Задача
лингвокультурологического анализа вскрыть эту информацию,
раскодировать то, что аккумулировалось в слове, в отдельных его лексико-
семантических вариантах за долгую историю его существования в языке.
Анализируя распределение исходных значений слов по тематическим
группам, можно сделать вывод, что процессы позитивации / негативации
значения затрагивают лексику, обозначающую самые разные фрагменты
картины мира. Значительное количество переносов наблюдается у групп, в
которые вошла лексика, обозначающая предметы и явления окружающего
мира. И это не случайно, поскольку именно такого рода слова чаще всего
подвергаются метафоризации и метонимизации, ассоциативным переносам по
различным основаниям, человек связывает их с собой, своими поступками,
качествами и т. п. Как результат после позитивации / негативации значения
слова чаще всего обозначают уже не предметы и явления окружающей
действительности, а человека, его характеристики.
Независимо от того, какие значения подвергаются изменениям
конкретные или абстрактные в обоих случаях подтверждается
антропонаправленность рассматриваемых процессов.
Таким образом, семантические изменения в целом и процессы
позитивации / негативации значений в частности содержат концептуально
важную в лингвокультурологическом плане составляющую – в их основе лежит
специфика ассоциативного мышления людей, объединенных общим языковым
пространством. Изучение механизмов семантической деривации с помощью
предложенной схемы лингвокультурологического анализа способствует
расширению знаний о культуре народа, его отношении к тем или иным
предметам, явлениям окружающего мира.
Литература
1. Алефиренко Н. Ф. Поэтическая энергия слова. Синергетика языка,
сознания и культуры. М., 2002. 394 с.
2. Алефиренко Н. Ф., Корина Н. Б. Проблемы когнитивной лингвистики.
Нитра (Словакия), 2011. 216 с.
3. Виноградов В. В. История слов. – М., 1999. – 1138 с.
4. Воробьев В. В. Лингвокультурология и межкультурная коммуникация //
Межкультурный диалог на евразийском пространстве. Материалы
международной научной конференции. Уфа, 30.09 – 2.10. 2002 г.
5. Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь: В 2-х т. М., 1998
(Репринт.).
6. Зализняк Анна А. Многозначность в языке и способы ее представления.
М., 2006. 672 с.
7. Зализняк Анна А.. Семантический переход как объект типологии // ВЯ.
2013. №2. С. 32– 51.
8. Ильин Д. Н. Семантические трансформации в диахронии: подходы к
структурной и идеографической типологии // Иностранные языки и литература в
современном международном образовательном пространстве: Сборник
материалов III международной научно-практической конференции.
Екатеринбург, 2009. С. 202 209.
9. Снегирев И. М. Русские народные пословицы и притчи. М., 1995. 576 с.
10. Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по
письменным памятникам. М., 1988– 1990. Т. I III, Дополнения.
11. Телия В. Н. Коннотативный аспект семантики номинативных
единиц. М., 1986. 144 с.
12. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. / Составитель
В. И. Даль. М., 1994.
13. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4-х т. СПб.,
1996.
14. Шанский Н. М. и др. Краткий этимологический словарь русского
языка. М., 1975. 543 с.
15. Шмелев Д. Н. Очерки по семасиологии русского языка. М., 2008. 248 с.
ResearchGate has not been able to resolve any citations for this publication.
Полный церковно-славянский словарь: В 2-х т
  • Г Дьяченко
Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь: В 2-х т. -М., 1998 (Репринт.).
Поэтическая энергия слова. Синергетика языка, сознания и культуры
  • Н Ф Алефиренко
Алефиренко Н. Ф. Поэтическая энергия слова. Синергетика языка, сознания и культуры. М., 2002. 394 с.
Многозначность в языке и способы ее представления
  • Зализняк Анна
Зализняк Анна А. Многозначность в языке и способы ее представления.
Краткий этимологический словарь русского языка
  • Н М Шанский
  • Др
Шанский Н. М. и др. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1975. 543 с.
Очерки по семасиологии русского языка
  • Д Н Шмелев
Шмелев Д. Н. Очерки по семасиологии русского языка. М., 2008. 248 с.
Коннотативный аспект семантики номинативных единиц
  • В Н Телия
Телия В. Н. Коннотативный аспект семантики номинативных единиц. М., 1986. 144 с.
Русские народные пословицы и притчи
  • И М Снегирев
Снегирев И. М. Русские народные пословицы и притчи. М., 1995. 576 с. 10.
Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. М., 1988– 1990. Т. I – III
  • И И Срезневский
Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. М., 1988– 1990. Т. I – III, Дополнения. 11.
Семантические трансформации в диахронии: подходы к структурной и идеографической типологии // Иностранные языки и литература в современном международном образовательном пространстве: Сборник материалов III международной научно-практической конференции
  • Д Н Ильин
Ильин Д. Н. Семантические трансформации в диахронии: подходы к структурной и идеографической типологии // Иностранные языки и литература в современном международном образовательном пространстве: Сборник материалов III международной научно-практической конференции. -Екатеринбург, 2009. -С. 202 -209.
Лингвокультурология и межкультурная коммуникация // Межкультурный диалог на евразийском пространстве. Материалы международной научной конференции. Уфа, 30.09 -2.10
  • В В Воробьев
Воробьев В. В. Лингвокультурология и межкультурная коммуникация // Межкультурный диалог на евразийском пространстве. Материалы международной научной конференции. Уфа, 30.09 -2.10. 2002 г.